Воображение, фантазия у разных людей действует по-разному. Психологи отмечают, что люди по-разному воспринимают окружающий мир, т. е. обладают различными стилями восприятия, следовательно, неизбежно должны существовать и разные стили воссоздания воспринятого и моделирования нового по ассоциациям с известным. Причём действие этих механизмов отнюдь не ограничивается только воображением «живых» картинок, иллюстраций и т. п. Они затрагивают ту глубинную ментальную область человеческой личности, доступ в которую возможен лишь на уровне образов-представлений, т. е. туда, где хранится «невыразимое словом».
В разделе «О тексте» мы уже писали о том, что в художественном тексте слово используется в особой эстетической функции и правильнее говорить о нём как о словесном образе. Каждому, кто имеет опыт чтения художественной литературы на любом языке, на практике известно, что существенная часть смысла художественного текста передаётся автором читателю имплицитно, т. е. открыто в тексте она как бы не выражена, но читатель (представитель той же, что и автор, этносоциолингвокультурной общности) восстанавливает при чтении и привносит в текст эти скрытые смыслы благодаря чему и достигает адекватности его понимания.
Рассмотрим следующий пример. При чтении рассказа В.М. Шукшина «Сапожки»[46] преподаватель предложил обучаемым описать, как они представляют себе продавщицу магазина, у которой герой рассказа покупает сапожки. Ведёт эта продавщица себя просто по-хамски, всячески показывая (и высказывая) покупателю своё презрение к его деревенской внешности, грязным сапогам, не очень грамотной речи и т. п. Учащиеся-инофоны, к тому времени уже прожившие в Москве какое-то время и имевшие разнообразный опыт общения с продавцами московских магазинов, предположили, что продавщица из шукшинского рассказа молода, красива, дорого и броско одета, а ведёт себя так, потому что покупатель отвлекает её от мечтаний о предстоящем вечером свидании… Возможный тип и возможная ситуация? Вполне, но… в рассказе речь идёт совсем о другом.
Вот авторский текст.
Продавщица презрительно посмотрела на него… молча, зло смотрела на него… в глазах её, когда Сергей повнимательней посмотрел, действительно стояла белая ненависть… В глаза ей не решался посмотреть, глядел выше тощей груди… спросил Сергей, чувствуя, что и сам начинает ненавидеть сухопарую продавщицу
О продавщице писатель сообщает читателю следующее: она сухопарая, смотрит презрительно и зло, у неё тощая грудь, а в глазах – белая ненависть. Как показывают наши миниэксперименты (опросы читателей – носителей языка), на основании этой информации русский читатель делает совсем иные выводы: сухопарая значит «худая и немолодая», как бы высохшая, потерявшая с возрастом мягкие, округлые формы женской фигуры; тощая грудь может быть у болезненной, измождённой женщины[47] а белая ненависть вряд ли может возникнуть просто как реакция на то, что вас отвлекают от приятных мыслей.
Все эти рассуждения могут привести читателя к представлению о том, что героиня рассказа, немолодая, с возрастом и, возможно, болезнями потерявшая женскую привлекательность, скорее всего, одинокая, с неустроенной женской судьбой (старая дева, или разведена, или вдова), просто завидует неизвестной ей женщине, которой любящий муж делает непрактичный, но такой красивый подарок. Эта зависть и доводит её до белой ненависти. Несмотря на то что вся эта информация в тексте прямо, эксплицитно не выражена, она, тем не менее, присутствует в нём как существенная часть его подтекста. Это становится возможным благодаря особой – эстетической, образной – функции языка художественной литературы.
Важно, что функционирование языковой единицы в качестве словесного образа не есть что-то абсолютно чуждое языку. В языке газеты, разговорной речи и др. мы нередко встречаем образные выражения (как языковые метафоры, так и образные неологизмы), разнообразные средства языковой игры, характерные для живой выразительной речи, но в языке художественной литературы образность становится всеобщей: художественному тексту свойственна, по словам Г.О. Винокура, «неизбежная образность каждого слова» (Винокур 1956), а Ю.М. Лотман писал о том, что «всякое слово в художественном тексте – в идеале троп» (Лотман 1999: 65). Из этого следует, что когнитивная деятельность читателя, направленная только на идентификацию языковых значений, не обеспечивает полноценного смыслового восприятия художественного текста, но в условиях понимания художественного текста читателем-инофоном она нередко является необходимым условием (или основанием) успешности последующей деятельности читателя по восприятию скрытых образных смыслов.
Мы полагаем, что у каждого читателя существует своя система приёмов управления работой собственной фантазии, которая обусловлена его психологическим типом, жизненным (в том числе читательским) опытом и др. Задача преподавателя, на наш взгляд, не столько обучение учащегося специальным стратегиям создания читательских представлений, сколько активизация имеющихся у него приёмов управления собственной фантазией и демонстрация возможностей их применения при чтении художественной литературы.
На наш взгляд, деятельность читателя по созданию читательских представлений является своего рода эстетической деятельностью.