Слово культура широко используется как в литературном языке, так и в языке науки (разных наук)[24]. Можно привести множество определений этого понятия, весьма различающихся, а нередко и противоречащих друг другу.
Учёные расходятся и в том, какие именно феномены могут быть объединены понятием «культура». Нам близко мнение П.М. Бацилли о том, что культура проявляет себя во всех областях жизни нации, в любом виде человеческой деятельности: «Хозяйство, семейный быт, право, государственность, наука, искусство – всё это “части” одной и той же культуры, всё объединено общим “духом” и носит на себе отпечаток общего “культурного стиля”. Бессмысленно делить культуру на “материальную” и “духовную”, как делают часто: “печной горшок” продукт деятельности духа в той же степени, как и “кумир Бельведерский”» (Бацилли 1992: 72).
Е.И. Пассов самым подходящим для образовательных целей считает понимание культуры как «системы духовных ценностей, воплощённых и не воплощённых материально, которые созданы и накоплены обществом во всех сферах бытия – от быта до философии. Среди этих ценностей есть те, которые:
– присущи всем народам, во все времена (общечеловеческие, вечные);
– присущи группе народов одной языковой общности;
– присущи одному народу» (Пассов 2000: 13).
Людям свойственно воспринимать свою культуру как единую (монолитную) во всех её проявлениях: для них она вся национальная, вся родная, а в ряде случаев – и единственно возможная («правильная»).
Очень ярко погружение в чужую культуру показано современной писательницей Мариной Палей:
«…И у тебя получится.
Но все-таки всё будет здесь как-то не так. Трамвайная дверь будет открываться не так, лифт будет вызываться не так, не так ты станешь отправлять заказное письмо, совсем не так будут продаваться конверты и марки, сигаретный автомат будет срабатывать странно, как-то не так, и не так, целиком не так, – автомат для размена денег, чашку кофе надо будет просить не так, не так совершенно, а кофе-автомат будет устроен абсолютно не так, учитывая, что в стране твоего происхождения он не устроен никак вообще, не так, полностью не так будут называться меры веса и меры пространства, а градусы холода и жары будут именоваться тем паче не так, и не так ты вынужден будешь регулярно напрягать мышцы рта, лба, всего тела, гальванически сокращая всё это в то, что здесь считают улыбкой, о, не так, насколько ж не так тебе надо будет откликаться на своё имя, которое будет произноситься до смешного не так.
Первая неделя уйдёт у тебя на то, чтобы научиться пользоваться общественным туалетом, уличным телефоном, кнопкой для перехода дороги. Затем тебе нужно будет срочно учиться не цепенеть перед долларовой тележкой в супермаркете – и тому, чтобы, зайдя в этот супермаркет, вмиг не заплакать и не броситься вон, и ещё тому, чтобы, напрягая весь свой ротовой аппарат, все мышцы и связки своей опорно-двигательной системы, давясь, подавляя нервную рвоту, всё же выдавливать из себя в нужном месте и в нужное время: would you be so kind as…
В конце концов ты, конечно, научишься тому и научишься этому. И всё-таки долго тебе ещё будет казаться, что осень здесь наступает как-то не так, пахнет она как-то не так – да что там, если уж честно, любят и умирают здесь как-то не так, напрочь не так, насмерть не так, – как ни вживайся, не так». (Палей М. Long distance, или Славянский акцент» // Новый мир. 2000. № 1; курсив наш. – Н.К.)
Общие и дифференциальные признаки выявляются только при сопоставлении как минимум двух культур. Причём необходимо учитывать, что общее присутствует во всех компонентах культуры и служит основой общения людей, принадлежащих к разным этносоциокультурным сообществам.
Н.К. Рерих писал: «Исследователи нередко удивлялись, что в каменном веке на различных разделённых материках оказывалась та же техника и те же приёмы орнаментации. Конечно, не могло быть предположения о сношениях этих древних аборигенов. Просто мы свидетельствуем одинаковое выражение человеческих чувствований. Сопоставляя эти аналогии, можно получать поучительные психологические выводы о тождестве человеческих выражений» (Рерих 1979: 198; курсив наш. – Н.К.).
Ю.М. Лотман относил понятие «культура» к числу наиболее фундаментальных в цикле наук о человеке, отмечая, что оно очень ёмкое, включающее в себя «и нравственность, и весь круг идей, и творчество человека, и многое другое» (Лотман 1994: 5). Далее он писал: «Культура, прежде всего, понятие коллективное. Отдельный человек может быть носителем культуры, может активно участвовать в её развитии, тем не менее по своей природе культура, как и язык, есть явление общественное, то есть социальное.
Следовательно, культура есть нечто общее для какого-либо коллектива – группы людей, живущих одновременно и связанных определённой социальной организацией. Из этого вытекает, что культура есть форма общения между людьми и возможна лишь в такой группе, где люди общаются. <…>
Всякая структура, обслуживающая сферу социального общения, есть язык. Это означает, что она образует определённую систему знаков, употребляемых в соответствии с известными членам данного коллектива правилами. Знаками же мы называем любое материальное выражение (слова, рисунки, вещи и т. д.), которое имеет значение и, таким образом, может служить средством передачи смысла» (там же: 6; курсив автора. – Н.К.).
Аспектом культуры является и способность человека общаться посредством текстов (в широком значении этого термина – как артефактов культуры) соответствующим их сущности образом: она не заложена в человеке от природы, а передаётся механизмами социальной наследственности. Нарушение социокультурной преемственности привело бы и к утрате этой способности.
«Если бы нашу планету, – говорил французский психолог А. Пьерон, – постигла катастрофа, в результате которой остались бы в живых только маленькие дети, а всё взрослое население погибло, то хотя человеческий род и не прекратился бы, однако история человечества неизбежно была бы прервана. Сокровища культуры продолжали бы физически существовать, но их некому было бы раскрыть для новых поколений. Машины бездействовали бы, книги оставались бы непрочитанными, художественные произведения утратили бы свою эстетическую функцию. История человечества должна была бы начаться вновь» (цит. по: Леонтьев 1972: 413–414).
Особняком стоит вопрос об отнесённости языка к сфере культуры. Принимая аргументацию тех учёных, которые разводят эти два феномена, мы, тем не менее, считаем, что методическая целесообразность (и не только) позволяет нам рассматривать язык как часть национальной культуры, особую её составляющую. При этом мы опираемся на суждения, аналогичные следующим: «Язык нации является сам по себе сжатым, если хотите, алгебраическим выражением всей культуры нации» (Лихачёв 1993: 9; курсив наш. – Н.К.).
И.Ю. Марковина и Ю.А. Сорокин также отдают языку первое место среди национально-специфичных компонентов культуры, рассматривая его как знак принадлежности его носителей к определённому социуму: «План содержания языка (включая содержание лексических единиц и грамматико-синтаксические категории) варьируется от языка к языку, максимально соотносясь с национальной культурой… во-первых… язык как идеальная, объективно существующая структура подчиняет себе, организует восприятие мира его носителями. А во-вторых… язык – система чистых значимостей – образует собственный мир, как бы наклеенный на мир действительный» (Антипов, Донских, Марковина 1989: 75; курсив наш. – Н.К.). Речь идёт о так называемой национальной языковой картине мира.
Из сказанного выше можно сделать следующие выводы, важные, как нам представляется, для наших последующих рассуждений.
Во-первых, культура имеет коммуникативную природу: она форма и/или средство общения. Культура – это не просто некое достояние нации, которое хранится «в запасниках» (как некий неприкосновенный запас) и извлекается для того, чтобы полюбоваться. Она живая, присутствует в любом акте коммуникации.
Во-вторых, все объекты (предметы, явления, события и др.) культуры в той или иной мере находят своё отражение в языке. Слова (или другие языковые единицы), называющие объекты (артефакты) культуры, приобретают дополнительные символические значения, не всегда фиксируемые словарями, и способность передавать новые смыслы. Особенно отчётливо это заметно при смене (хотя бы частичной) культурной парадигмы. Например, это произошло с такими «знаками эпохи», как слова товарищ и господин (прежде всего, в функции обращения).
Человек, сам являясь «мерой всех вещей», постоянно стремится оценить, вписать в свою систему ценностей все воспринимаемые им объекты. Аксиологический аспект любого явления связан с его рассмотрением как факта культуры, представляющего ценность для членов общества.
Возвращаясь к уже сказанному ранее, подчеркнём, что отправной точкой для возникновения словесного образа на базе языковой единицы является её отнесённость к культуре, функционирование её денотата как факта культуры.
В-третьих, изучающий иностранный язык (а следовательно, и иную культуру, отражённую в этом языке) встречает в изучаемом объекте как явления, знакомые ему, присущие его родному языку (культуре): общечеловеческие, включая и языковые универсалии, так и новые, непривычные, специфичные для данного языка (культуры). Причём «различия не существуют сами по себе, и только контакт с другими, сравнение своего с чужим придают тем или иным элементам культуры статус дифференциального признака», – пишут И.Ю. Марковина и Ю.А. Сорокин (Антипов, Донских, Марковина и др. 1989: 72).
При изучении иностранного языка в единстве с культурой, которую он обслуживает, наличие общего базиса (основания, основы), на который можно опереться при усвоении нового, делает реальной саму возможность достижения понимания, наличие новизны создаёт дополнительный мотив, заинтересованность и др.
Для методики преподавания русского языка как иностранного характерно повышенное внимание к проблеме отражения в языке национально-культурной семантики (аспект «лингвострановедение»). Это в высшей мере справедливо, т. к. основным «содержанием образования является культура» (Пассов 2000: 36).
При работе над текстом (художественным в том числе) основным приёмом усвоения национально-культурного содержания того или иного лингвострановедческого объекта считается лингвострановедческий комментарий, т. е. эксплицитное представление культурной информации, в самом тексте присутствующей скрытым образом, в подтексте. Нам представляется, что этот приём далеко не во всех случаях оптимален, а подчас и вреден, т. к. рождает у инофона представление о «невозможности овладения языком, каждое слово которого требует комментария» (записано нами в устной беседе с Тому Асано (Япония). – Н.К.).
Конечно, в тех случаях, когда автор и читатель текста владеют (пользуются) одним и тем же естественным языком и культурной традицией (а лингвострановедческий комментарий призван компенсировать имеющиеся различия), понимание текста наименее затруднено. «Однако понятие культурной традиции может трактоваться и в наиболее узком, и в самом широком смысле. В конечной степени наличие для всех земных человеческих цивилизаций определённых универсалий[25] делает, в принципе, любой текст человеческой культуры в какой-либо степени переводимым на язык другой культуры, т. е. в какой-то степени понимаемым» (Лотман 1999: 112).
В художественном тексте явления культуры, нашедшие отражение в тех или иных средствах языкового выражения, не только представляют сами себя, но и являются некими знаками, передающими дополнительные смыслы, которые без труда прочитываются членами той же лингвокультурной общности, но остаются скрытыми для читателя-инофона. Однако в тех случаях, когда лингвострановедческий объект используется в художественном тексте как символ или знак некой ситуации, не имеющей национальной специфики, и читателю-инофону вполне по силам, опираясь путём рефлексии на контекст, здравый смысл и свой жизненный опыт, сделать правильный вывод. Наши наблюдения над восприятием иноязычных (инокультурных) художественных текстов свидетельствуют, что доля общего в различных национальных культурах достаточно велика. Можно даже сказать, что общечеловеческое составляет ядро любой культуры, а национально-специфичное – это скорее внешнее проявление общего (на уровне «комбинаций», по Ю.М. Лотману). Однако именно с национальными проявлениями культуры происходит контакт при взаимодействии различных культур (их представителей или носителей)[26].
Из сказанного не следует, что языковые средства с национально-культурной семантикой не заслуживают особого внимания. Только это внимание должно заключаться не столько в их комментировании преподавателем, сколько в организации (с помощью вопросов и заданий преподавателя) самостоятельной деятельности обучаемых, направленной на их понимание. Художественный текст, как правило, содержит ту долю общей информации, которая требуется читателю для преодоления затруднения, вызванного проявлением национальной культуры.
Представляется, что в условиях межкультурной художественной коммуникации, к которой можно отнести и восприятие художественной литературы читателем-инофоном, имеет место удивительная особенность текстового взаимодействия, отмеченная Ю.М. Лотманом: «Текст и читатель как бы ищут взаимопонимания. Они “прилаживаются” друг к другу. Текст ведёт себя как собеседник в диалоге: он перестраивается (в пределах тех возможностей, которые ему оставляет запас внутренней структурной неопределённости) по образцу аудитории. А адресат отвечает ему тем же – использует свою информационную гибкость для перестройки, приближающей его к миру текста. На этом полюсе между текстом и адресатом возникают отношения толерантности» (там же: 113). И задача преподавателя состоит в том, чтобы содействовать этому взаимопониманию, а не мешать, выступая в роли слишком активного переводчика (более подробно эта проблематика будет рассматриваться нами в разделах «О чтении» и «О методике»).
Преподаватель должен хорошо представлять, какие именно разряды лингвострановедческих объектов могут вызвать затруднения у читателя-инофона. Поэтому мы считаем необходимым остановиться на следующем вопросе: каким образом и какие именно элементы культуры могут быть представлены в тексте литературного произведения?