В 1935–1936 гг. в СССР произошли значительные перемены в национальной политике. Это связано с неспокойной политической обстановкой в Европе и Азии и увеличивающейся опасностью войны. В Советском Союзе изменилось отношение к представителям национальностей тех государств, которые не входили в социалистический мир. По всей стране прошли «чистки» сотрудников организаций, рабочих заводов и фабрик. В большинстве случаев причиной увольнения послужил национальный признак. Сотрудник отдела найма и увольнения Пермского завода имени И. В. Сталина в своем отчете так описывал причины увольнения: «В результате проделанной работы было выявлено около 500 человек кулаков, белогвардейцев, попов, торговцев, харбинцев, бывших членов ВКП(б), троцкистов, правых и лиц немецкого, польского, латвийского происхождения (выделено авт.)… явно подозрительных»50. В этом списке значатся несколько человек, у которых в графе «причина увольнения» записано: «сын эстонца» – и даже: «тетка жила в Эстонии».
В 1937–1938 гг. наркомат внутренних дел провел целый ряд репрессивных операций, когда только по национальному признаку человек становился «врагом народа». Бывший сотрудник НКВД так описал то время: «С 1931 года по 10 февраля 1938 года я работал в органах государственной безопасности. Сначала работал в городе Свердловске, в 1933 году был переведен в город Березники, бывшей Молотовской области. В городе Березники я работал уполномоченным Ворошиловского РО51 НКВД, затем в августе 1937 г. был переведен уполномоченным в город Соликамск, подчинялся же я Ворошиловскому РО НКВД.
В 1937 году, месяц точно не помню, но это было во второй половине года, заместитель начальника Ворошиловского РО НКВД Федосеев устно довел до меня директиву центральных органов НКВД, что необходимо арестовывать всех антисоветских националистических лиц. Я поинтересовался, кто к этим лицам относится и что это за антисоветские националистические лица. Федосеев пояснил, что это литовцы, латыши, эстонцы, немцы. Все те лица, государства которых не входили в состав СССР. Я ответил, что это чушь, так как необходимо арестовывать и некоторых членов Политбюро ЦК, так как они по национальности латыши или литовцы. В последующем я был вызван в город Березники, где в Ворошиловском РО проводилось совещание. Совещание проводил начальник Шейкман. На совещании присутствовал представитель НКВД из города Москвы. Было выдвинуто требование, чтобы мы больше проводили арестов и добивались признательных показаний от обвиняемых, но каким путем получать эти признания, он не разъяснял. В последующем стали производиться аресты. Березниковская тюрьма была заполнена, и в монастыре в городе Соликамске также организовали тюрьму. Я также принимал участие в арестах и допросах лиц»52. На языке сотрудников госбезопасности граждане СССР, будучи по национальности немцами, поляками, эстонцами, литовцами и др., назывались «инобаза» и воспринимались, как потенциальные иностранные разведчики. В апреле 1940 г. один из бывших начальников НКВД рассказывал: «…при арестах по инобазе я давал следователям установку: в зависимости от национальной принадлежности арестованного стараться вскрыть его связь с разведкой по его национальной принадлежности.
Вопрос: Что означало это ваше указание?
Ответ: Это означало – путем следствия установить причастность арестованного к иноразведке.
Вопрос: Иначе говоря, обязательно сделать из арестованного шпиона?
Ответ: Давая такую установку, я не имел в виду обязательно «сделать» шпиона, а только путем следствия постараться доказать принадлежность арестованного к иноразведке. Возможно, что моя установка была следователями воспринята не так, как я мыслил…
Вопрос: Все-таки получается, что шпионов «делали»?
Ответ: Да, должен признать, что почти все арестованные по инобазе были именно «сделаны» шпионами»53.
Из показаний другого сотрудника НКВД можно узнать, как определяли, к разведке какого государства должен принадлежать «шпион»: «…по национальным признакам, по указанию Шейкмана, определялась принадлежность арестованных к той или иной разведке: белорусы – к польской разведке, эстонцы – к эстонской или немецкой разведке, татары и другие национальности восточных народов – к японской»54. К выявлению людей с «враждебной» национальностью привлекались различные организации – паспортный стол, отдел найма и увольнения, партийные ячейки. Затем «…составлялись списки на немцев, латышей, эстонцев, поляков и других лиц нерусской национальности. Впоследствии по этим спискам выписывались ордера на арест, и эти лица арестовывались. В большинстве своем на арестованных не имелось никаких компрометирующих материалов»55.
В первую очередь были арестованы жители спецпоселков и жители национальных эстонских колоний – сел и деревень Щучье-Озерского и Сивинского районов. Так, большинство мужчин эстонской деревни Новопетровки были арестованы весной 1938 г. В архиве сохранилось письмо жительницы деревни Кестер Л. Н., адресованное К. Е. Ворошилову, Председателю Президиума Верховного Совета СССР:
«Здравствуйте, дорогой Климент Ефремович!
Я давно хотела обратиться к Вам с большой просьбой от имени всей нашей семьи и вот решила написать после долгих колебаний. Извините меня за то, что приходится отрывать у Вас и так дорогое время. Не знаю, сумею ли я изложить так, как мне бы хотелось.
Родные моего отца, еще задолго до революции, приехали из Эстонии, скупили у помещика землю, занятую под лесом, и начали на ней строиться. Это были честные трудолюбивые, но темные люди. Им очень хотелось, чтобы все сыновья занимались сельским хозяйством, так как находили только в этом цель жизни. Правда, Александр Кестер после Гражданской войны вернулся в Эстонию, где живет и сейчас, а моего папу потянуло к книге. И как ни против были дома, и как ни трудно было ему, он с 14 лет, уйдя из дома, стал учиться и работать на Казанской железной дороге. Рабочие его уважали, и он часто за хорошую работу получал благодарности.
И вот, работая уже диспетчером на этой железной дороге, он в феврале 1938 г. был вызван в МГБ г. Свердловска. Уехал и больше не вернулся. Обыска у нас не было, и об отце мы больше ничего не знаем.
Вскоре была арестована вся эстонская деревня, в числе их и братья моего отца. Через год они с некоторыми другими вышли, а младший брат, Василий Кестер, был осужден на 10 лет и увезен в г. Магадан, где он живет уже 16 лет и выехать к семье не может.
Я знаю, что у нас еще много врагов, желающих обессилить и уничтожить нас, но, с детства воспитанные школой, комсомолом, семьей и Родиной, мы научились ненавидеть их. И как тяжело и больно в то же время сознавать, что ты дочь врага; не утешает то, что дети не отвечают за поступки родителей, но буду говорить правду, – я не верю в виновность отца и дяди, ведь это тоже могло быть дело рук врага?
Дорогой Климент Ефремович, я вас очень, очень прошу, если можно, то пересмотреть дела Николая Петровича и Василия Петровича Кестер. В чем заключается их обвинение, и справедливо ли оно, и долго ли еще они не придут домой? Только бы знать правду!
Еще раз прошу извинить меня и не отказать в моей просьбе. Желаем Вам все здоровья и многих лет жизни!
До свидания!
Жительница спецпоселка Верх-Добрянка, населенного финнами и эстонцами, в 1955 г. вспоминала: «Должна сказать, что в 1937–1938 гг. на поселке Верх-Добрянка были арестованы почти все взрослые мужчины из числа трудпоселенцев, в том числе мой престарелый отец, Никорев Семен Яковлевич, и мой муж, Местиляйнен Иван Андреевич, но за что арестовали их, я также ничего не знаю, и о судьбе их мне ничего не известно»57. Большинство арестованных эстонцев обвинялось в причастности к эстонской разведке. Так, в обвинительном заключении Кангур Ивана Густавовича было написано: «…являлся агентом эстонской разведки. Проводил шпионско-повстанческую и диверсионную деятельность. Организовал повстанческое подразделение в числе 6 человек и готовился к вооруженному восстанию против соввласти»58.
Об аресте родителей-эстонцев, живших на хуторе в Сивинском районе, рассказывала Шадрина Алвина Югановна: «Я родилась в Пермской области в Сивинском районе. Жили мы там на хуторе. Семья – папа, мама, нас было семь человек детей, но старший-то от нас уже отошел. Папу посадили в октябре 37-го года. У нас как-то ничего не отобрали. В 38-м посадили маму. Тут приехали на лошадях, все на свете увезли и нас выкидали в лог. Перед домом недалеко ложок был небольшой. Мы все ревели, кто за лошадь поймался, кто за что. Нас выгнали, а милиция-то взяла и рамы выбила у дома-то. Рамы выбиты, а мы один другого меньше – кто нам рамы-то будет делать? Старшей сестре – 14, мне не было 12, а там все меньше. Куда деваться? Снег пошел. А у мамы брат был на хуторе неподалеку, его тоже посадили, и там два парня остались, Степан да Иван. Мы пошли туда. Там печка у них большая, так мы и жили. Сестры кто по нянькам, кто в прислуги, кто, сколько могли шевелиться, все в работе были: и пряли, и шили, и вязали, шерсть, все делали, себе носки вязали, потому что купить не на что. А потом у нас всю шерсть увезли. Ограбили, все увезли, ничего не осталось. Мама когда пришла из тюрьмы, то корову отдали обратно. Сколь им было хлопот-то с этой коровой.
– А маму за что у вас посадили?
– Не знаю. Мы до сих пор не знаем. И у ней мы не знаем, какая статья-то, у папы – 58-я. В Сиве я была, всякая пакость там про нее написана, так неправда ничего, такого сроду не было. А унижение какое было! Мы там ходили в школу, в Сиве-то у себя. Все ребята учатся в школе, за партами сидят (а раньше все в лаптях ходили, грязи-то сколько), все ребята учатся, а директор школы придет, нас из-за парт вытаскивает, старшую сестру и меня, и говорит: «А эти все равно дураки, нечего их и учить, пусть пол скоблят да моют». Я поменьше была, пол скоблила, ведрами грязь выносила, сколько-то мыла. И сюда приехала, открыли здесь курсы медсестер в горздравотделе (скоросрочные – как перевязать, шину наложить), все девчушки закончили, всех куда-то на фронт отправили, а меня – нет. Потом только до меня дошло: вот ведь из-за чего, отец-то. Вот такая жизнь. Как ее вспомянешь, чем? А век-то прожит. А в войну-то! Холодные, голодные, кому-то родители что-то где-то сунут, а уж тут-то, у мамы-то, сколько! Брат младший, маленький, все пахал и боронил, все пахал и боронил. Из-под плуга не видать, а он боронит и пашет. А еще называли «кулацкие дочери». А какие мы кулаки-то были? В месяц раз вытрясут матрасник, солому вытрясут, свежей набьют, мы там и спали, сверху ночью накроют нас, когда родители-то были, а потом не стало. Все у нас забрали, все, все, последний весь хлеб, что было – все. Папа у нас никогда не пил, я не видывала.
Папку-то повезли… Их было двое, говорили, там соседи навстречу попадали, а к нам-то приходило человека три. А милиция – не люди были, а собаки. Ну ладно, я согласна, родители там. А мы откуда что знали? Ничего мы не знали. Мы-то при чем? Нас-то за что в лог выкидывать да рамы в доме выбивать? Подумали бы, где ребята-то должны жить? Они навредили что-то там, а что мы вредили-то? До меня это никак не доходит. И приходили все взрослые люди, у всех, наверное, дети. Никакой жалости, что ли, я никак понять не могу… Сапогами залезли, рамы выбили, а окон-то было сколько… Все повыбили, собрались и ушли…
– У вас папу арестовали по 58-й статье, а конкретно за что, не знаете?
– А конкретно не знаю. Это ведь политическая статья. А какой он политик? Он в земле рылся всю жизнь. Может, за то, что он эстонец был. Где-то у себя в Эстонии с братом пахали, какие-то войска шли, их забрали да сюда угнали, вот они тут и жили. На ту, германскую (имеется в виду Первая мировая война. – Авт.), ходили оба, папа-то с дядей. Дядю тоже посадили, тоже 58-я статья. Он мельником работал, сами [делали] с ним мельницу, у них руки-то золотые, они все делали сами. У нас в доме ничего не было купленного, все самодельное, начиная от чашек, кончая ложками и ведрами, ничего купленного. Все сам. Утром встанешь, папка уж вот такую корзину грибов волокет. Мы еще и спим. Мельню сами выстроили, все своими руками, все из дерева. А дядя сам пианино делал сестре, все было собрано, всякие штуки, все было приготовлено, и струны были.
Мама мне еще наказывала: из Верещагино на Сиву идешь, ты в Сиву как войдешь, на левой руке дом. Тут папкино пианино стоит и дядино пианино, дядя делал. Я все глядела, пока помоложе была, а теперь и дома того нет. Гармошки сами делали. Свету нет, меня все заставляли лучину щипать. Мужики придут из деревень, чтобы папка научил на гармошке играть, меня – лучину щипать. Ой, как мне это надоедало. Думаю, что они, дураки, что ли, долго не умеют научиться. Керосину-то не было, лучина. Толковые были папа с дядей, шибко толковые, они все умели делать. Папка-то в колхозе был, потом его из колхоза-то выгнали»59.
Таблица 4, составленная на основе базы данных «Репрессированные жители Пермского края», показывает, что именно в 1938 г. происходили наиболее массовые аресты среди эстонцев.
Таблица 4
В 1990-х годах все репрессированные эстонцы были реабилитированы Пермской областной прокуратурой.
Всесоюзная перепись населения 1939 г. отметила в Пермской области60 1 120 эстонцев, из них 539 мужчин и 581 женщину. В городах жили 297 человек, в сельской местности – 82361. Количество эстонского населения ненамного увеличилось. Вероятно, значительная прибыль эстонского населения в результате спецссылки 1930 и 1935 гг. была уравновешена убылью в результате арестов целых эстонских деревень и спецпоселков.