Так его и называют:

– Наш Клондайк.

– Золотая горячка!

И каждый понимает, что речь идет именно об Архангельске, об этом запасном окне в Европу.

Вспомнили запасное окно, распахнули его настежь и влезают и вылезают из него на свет божий.

Со всех концов земли стекаются в него рабочие: американцы, малороссы, негры, норвежцы, латыши, киргизы, корейцы.

Приезжают, устраиваются, зовут своих. Скорей, скорей! Трясет золотая горячка.

Средний рабочий зарабатывает пять рублей в день, грузчики пшеницы – до двенадцати рублей в сутки.

– Они уже перестали понимать, что такое рубль! – в ужасе восклицают местные воротилы. – Они теперь умеют считать только пятерками. Рабочий, требуя прибавки к десяти рублям, просит не одиннадцать, а «пятнадцать-двадцать»!

Простой возчик получает сто тридцать в месяц, а когда хозяин начал «сумлеваться», не сбежали бы ребята, и предложил им контракт, ребята заявили, что коли контракт, так не меньше ста восьмидесяти.

Бабы-метельщицы, дикими ордами блуждающие по городу и вакхически потрясающие поднятыми метлами, зарабатывают по три с полтиной в день.

Кипит русский Клондайк.

Мужик пишет жене в деревню:

«…и ниский поклон от белого лица и до сырой земли. И еще супруга наша Марья Микифовна приесжай ко мне в Архангельск и купил я тибе карсет и лисий гаржет, а ты повойника[338] с собой не бери, тутошние женки очень фарсят так и ты будь чтобы честь-честью».

Бабы клондайкские называются не бабами, а «женками». Имя легкомысленное и лукавое.

Женка такая и есть.

Нос у нее туповатый, глазки хитренькие.

– Наши тупорылые прелестницы, – как именуют их местные фельетонисты.

Ноги у женок у всех косолапенькие, с ввернутыми внутрь ступнями. По этим ногам их и узнают на улице.

– Это, – говорят, – нездешняя. Это – приезжая: вон ноги прямые. А вот там наша косолапка.

Но только этими ногами они и отличаются. Тщеславие же и кокетство присущи им, пожалуй, даже в большей степени, чем их столичным подругам.

Женка пишет в деревню:

«…и низкий поклон от белого лица и до сырой земли. И как у вас дела и апсеились[339] ли вы? Купила себе пирьчятки и блокированый кушак на кастюм. Типер така мода и все женки так носють».

Вот бы где вести пропаганду против роскоши!

Недаром французские моряки писали такие веселые письма на родину:

«On voit les modes de Paris se promener dans les rues d'Arkhangelsk!»[340]

Купцы ликуют. Всю заваль, самую безнадежную, сбыли с рук по неслыханным, невиданным, незнанным ценам.

В архангельском модном магазине пожилая загорелая баба – видно, заезжая из окрестного села – покупает белые ажурные перчатки. Натягивает их прямо на всю распяленную закорузлую пятерню с честными корявыми пальцами, с потрескавшимися ногтями, может быть, только что «апсеившуюся».

– Это мне, ро́дная, к празднику, – говорит она продавщице. – Праздник у нас престольный. А еще дай мне парочку перчаток для мово паренька, чтоб помодняе.

– А какой для него размер нужно? – спрашивает продавщица.

– А призывной, рóдная. Призывной у него размер. Осенью призываться будет. Покажите помодняе. Дороже? А пусть дороже – это нам все равно. Не дороже денег.

Ну чем не Клондайк?

Приехал из Москвы маленький чиновник по служебным делам и через три дня послал телеграмму с просьбой об отставке.

– Что я, дурак, что ли? – объяснял он приятелям. – Я здесь в один день заработаю больше, чем за месяц службы.

* * *

Внешний вид русского Клондайка красотой не блещет.

Три улицы, параллельные Двине, бесконечно длинные, пересеченные поперечными переулками.

Весь город вытянут в полосу, ущемленную с одной стороны рекой, с другой – тундрой.

Дома маленькие, деревянные.

Кое-где уже появились новые, двух- и трехэтажные. Про них в местных газетах пишут: «наши небоскребы» и риторически вопрошают: «Куда мы идем?»

Некоторые дома облицованы кирпичом.

О них местные поэты слагают стихи, в которых называют их «каменными чудовищами, укрывающими в недрах своих преступления и порок».

В некоторых из каменных чудовищ есть даже ванны, так как город соорудил водопровод. Канализации, положим, нет, и грязная вода после отмывшихся клондайкцев течет прямо под деревянными тротуарами.

Охваченные золотой горячкой, домовладельцы заламывают в пламенном бреду по двести рублей за квартиру в три комнаты.

Но бессердечные власти запретили повышать цены старым квартирантам. Новые цены разрешили назначать только новым.

И вот клондайкцы-домовладельцы стали прибегать ко всяким ухищрениям, какие только могло придумать их скромное воображение, чтобы заставить съехать старого квартиранта. Портили печи, закрывали водопровод и совсем уже наивно клали перед окнами труп дохлой собаки.

Несчастный квартирант трепетал как плотва в мелкой сети. Новой квартиры не найти. В старой – дохлая собака.

Много, ах, много черных трагедий знают стены «каменных чудовищ» – двухэтажных небоскребов!

Исторических воспоминаний в Клондайке почти никаких. Он весь в будущем. О славном прошлом напоминают только два памятника – Петру Великому и Ломоносову.

Петр стоит во весь рост и, высоко подняв голову, смотрит на кипящую жизнь пристани.

И каждый приезжающий, взглянув на памятник, думает:

– Эх! Видел бы все это Петр – вот бы порадовался!

И каждый уезжающий, взглянув на памятник, думает:

– Эх! Видел бы все это Петр – вот бы выругался.

Тут же, у пристани, есть и домик Петра с маленьким музеем. А в музее этом хранится Петрова грамота городу Архангельску, про которую говорят, что читать ее можно, но пересказывать прочитанное никак нельзя, ибо стиль в ней очень ругательный.

Великий был провидец Великий Петр!

Другой памятник – памятник Ломоносову – такой жалостный, что, вспомнишь о нем, – сердце сжимается.

Стоит Ломоносов старый и совсем голый, а ему, голому и старому, такой же голый и тощий гений подает лиру.

В холодный дождливый день, когда северный ветер дует прямо из ледяного горла Белого моря, на эту безнадежно тоскливую группу нельзя смотреть без слез.

Даже самые закоренелые клондайкцы, насквозь пропитавшие души свои треской и квебрахом, и те опускают глаза и благоговейно тихо проходят мимо.

– О, бедный Ломоносов! – воскликнул один иностранец, ознакомившийся близко с нравами нашего Клондайка. – О, бедный! Как ему, должно быть, трудно было произойти в Архангельске!

* * *

В Клондайке два театра, в которых средний актер получает пятьдесят рублей в месяц, и последний плотник – сто десять.

Был еще музей восковых фигур, но от сорокаградусного мороза все Клеопатры треснули, и пришлось их спешно прибрать, так как клондайкцы в слишком резких выражениях высказывали свое оскорбленное эстетическое чувство.

Опустевшее здание отошло, кажется, под склад соловецких селедок.

* * *

Население Клондайка состоит из местных жителей, портовых рабочих и начальников.

Местные жители мрачны, неразговорчивы и сосредоточены. Молчат и разговаривать не желают. Некогда им, потому что каждый из них занят: дерет с кого-нибудь семь шкур и обдумывает, как бы содрать и восьмую.

Рабочие тоже разговаривать не желают. Так о них и говорят:

– Сто двадцать, и разговаривать не желают.

Один раз только здоровенный парень, разгружая на пристани селедки, треснул об пол бочонком и завопил:

– Так им и надо, пусть расколется! Прежде три гривенника стоил, теперь по четыре с полтиной дерут!

Но подошел надсмотрщик и спросил тихо:

– А ты сам прежде сколько стоил?

И парень больше не пожелал «разговаривать».

Третий элемент – начальники.

Начальников в городе так много, что новоприезжему даже неловко в первое время. Чувствует себя, точно человек в ночной рубашке среди пышного бала. Бывают такие кошмары: снится, будто все кругом нарядные, музыка играет, даже танцуют, а ты сидишь в одной рубашке и даже как уйти, придумать не можешь.

И вот новоприезжий начинает осматриваться.

Как быть? Все кругом начальники. Не боги ведь горшки обжигают. Как бы это так устроиться, чтобы тоже поначальствовать.

Слово «начальник» очень удобное, эластичное, неопределенное и ни к чему не обязывающее.

Директор, заведующий, управляющий, уполномоченный – все это имеет свое определенное значение, положение и функцию.

Начальник? Просто начальник, и баста.

Потомится новоприезжий, поосмотрится, поищет и пойдет в какое-нибудь учреждение попросить:

– А не разрешите ли вы мне хоть штемпеля у вас накладывать, что ли? Жажду работы!

– Да ведь вы же на службе, у вас есть свое дело?

– Дело мое маленькое, а я жажду!

В учреждении сначала удивятся: вот, мол, чудак какой работяга. Потом откажут, потом разрешат.

Тогда новоприезжий заказывает бланки и визитные карточки:

«Начальник по штемпелеванию Белого моря».

И начинает начальствовать.

Власть у него огромная. Он может или сразу положить штемпель, или задержать бумагу на несколько минут.

А если даже и этого не может, то, по крайней мере, делает вид, что может.

Главное – полная возможность держать себя так, чтобы клондайкцы подумали:

– Эге! Да этот начальник, кажется, пренеприятный человек. Раскусить бы его поскорее, что за штука.

Деловой язык в городе круто изменился с тех пор, как он из сонного Архангельска преобразился в нервный Клондайк. Слова сделались сжатыми, американски-сокращенными.

Главноначальствующий называется «главнач».

Капитан первого ранга – «каперанг». Второго ранга – «кавторанг».

Управление военного сообщения – «упвосо».

Отдел перевозки – «отпере».

Сжато, быстро. Времени терять нельзя на длинные имена и фразы. Время – деньги. Американский принцип – принцип и нового Клондайка.

* * *

По вечерам, когда огромное розовое солнце ложится на упругую гладь реки, чтобы подремать полчасика, клондайкцы высыпают на берег.

«Тупорылые прелестницы», украсив шляпки сотенными эспри, грациозно выступают на своих прямоступных ножках, обутых в высокие модные сапоги, за которыми специально ездили в Москву.

Господа начальники проветривают переутомленные штемпелевкой лбы.

Офицеры иностранных судов, случайно не занятые актеры, приезжие, проезжие – все тут.

Красива березовая аллейка на крутом берегу Двины. Красива необъятная ширь могучей реки. Широкая река – море-река!

Гудят пароходы. Заокеанские гиганты идут с моря, не замедляя хода: сорокаверстной длины гавань глубока и широка – бояться нечего, на мель не сядешь.

Причаливают, отчаливают, разгружаются. А там, вдали, с моря набегают новые дымки.

Гудят сирены, зовут свистки, кишит порт – кипит, как густое варево в горячем котле, кипит, переливается, плещет через край.

Все в нем сварится, все пойдет на пользу: и мелкие честолюбия, и крупные корыстолюбия, – все перегорит и спаяется вместе в общем трудовом котле.

Ведь все это – только обычные среди многих других маленькие слагаемые одной силы, одного могучего рычага, поднимающего человечество.