Три глагола – учили нас в детстве, – три глагола составляют исключение из общего правила и пишутся через «е».
Глаголы эти: мереть, тереть и переть.
Смысл и действие первых двух вы можете наблюдать в любом пункте земного шара.
Последний же в его чистом виде – без всяких приставок – только у нас, в России. Потому что «переть» может только русский человек и при русских условиях жизни.
В настоящее время наилучшее место для наблюдения и изучения этого вопроса представляют группы кавказских минеральных вод.
Еще с середины июня стало известно, что съезд на водах необычайный, что все гостиницы и дачи переполнены, что все комнаты вплоть до августа расписаны, что даже чувствуется нужда в припасах.
Публика прочла это и стала… переть.
Вы видали когда-нибудь, как прет человек? Это иногда можно видеть у вокзальной кассы, у вертушки при входе на какое-нибудь гулянье, на пристанях пароходов.
Лицо у прущего человека совсем особенное, и вы сразу можете различить, кто просто торопится или дожидается очереди, а кто прет.
Лицо у прущего довольно спокойное, точно он знает свое дело, глаза выпучены, рот раскрыт, все в нем недвижно, все замерло, кроме того места, за которым внутри помещается диафрагма. Диафрагмой прет человек. Диафрагма – тот орган, функция которого – переть во что бы то ни стало.
Таков внешний вид человека, проводящего в жизнь этот страшный, этот исключительный (даже в смысле небрежения буквой «ѣ») глагол.
Объяснить его, перевести на иностранный язык невозможно.
Если вы скажете: «Переть – это значит безрассудно устремляться куда-нибудь», – это приблизительно верно, но не дает самого вкуса этого слова, не чувствуется в нем ни внешности прущего, ни его приемов.
Так, любую минеральную воду можно составить химически чрезвычайно точно, но «чего-то» того, что теперь называют «радиоактивностью», в ней все-таки не будет.
Так и слово «переть» теряет от объяснения и перевода свою радиоактивность, свою живую сущность.
В газетах появились письма с курортов за подписью «Курсовой», «Курсовая».
В письмах этих пострадавшие от переполнения больные предупреждали:
– Воздержитесь! Комнат нет, ванн нет, воды нет, есть нечего.
Публика читала и… перла.
Наконец, выступила с воззванием группа ессентукских врачей. Умоляла не приезжать, объясняя, что при таких условиях лечиться немыслимо.
Публика читала, даже ахала и все-таки перла.
– Марья Петровна! Вы читали, какие ужасы на Кавказе делаются? Говорят, даже питьевой воды не достать, не то что минеральной.
– Да, да, слышала. Это ужасно! И главный ужас в том, что и вернуться нельзя. Все обратные билеты расписаны на месяц вперед. Люди в Кисловодске на вокзале по три дня живут.
– А вы когда собираетесь?
– Мы во вторник едем. А вы?
– Счастливые! А мы только на будущей неделе.
И прут.
– Анна Николаевна, а вы зачем в Кисловодск? Вас же доктор на кумыс посылал.
– Вот еще, очень мне нужно. Все в этом году на Кавказ едут. Там, говорят, такая масса народа, что даже есть нечего, а я вдруг одна на кумысе сидеть буду. Как волк. Это даже глупо.
И прет.
Приперев на место назначения – Ессентуки, Пятигорск, Кисловодск или Железноводск, – прущий остается таковым же, и раз приданная ему энергия в нем не иссякает.
Он прет по мелочам: прет в ванну, в ресторан, на дачный поезд, за кружкой у источника.
– Господа! – надрывается начальник станции. – Этот поезд идет в Москву, билеты с плацкартами. Междугруппных пассажиров не принимает.
Прут.
– Господа! Через десять минут идет дачный поезд! Подождите только десять минут!
– Хорошее дело – десять минут! – ворчат прущие.
– Хорошее дело. Я, может быть, больной человек, мне, может быть, доктор запретил стоять, у меня, может быть, неизлечимая нога.
– Хороши порядки. Нечего сказать!
– Послушайте, Каценкопф! Пойдите к начальнику станции, скажите прямо, кто вы такой, и потребуйте, чтоб он вас посадил в московский поезд.
– Я таки так и сделаю.
– Кто этот господин? – спрашивают из публики у советчика, когда Каценкопф уходит. – Почему его должны повезти?
– Почему? Ну это же Каценкопф, дантист. Имел в Вильне свой кабинет…
Мечется за своим столиком златокудрая барышня, продающая билетики на ванны.
Маленький, утлый столик ее трещит и качается под напором штук двадцати плотных дам, ожидающих своего номера.
– Господа, да соблюдайте же очередь, смотрите, вы мне чернильницу опрокинули! Не могу же я всем зараз.
– Какая там очередь, когда я хочу брать ванну!
– Дайте мне скорее билет, я и отойду.
– Соблюдать очередь! Тоже выдумают! Хороши порядки. Я пришла брать ванну, а мне вместо ванны велят брать какую-то очередь!
И прут.
Лучше всего заметны «прущие» у источников.
Публика волей-неволей становится в одну шеренгу и, соблюдая очередь, медленно продвигается вперед.
«Прущие» становятся рядом и прут по линии, перпендикулярной общему движению.
Предприятие их не ведет ни к чему и заранее обречено на полный крах.
Но и под градом насмешек, брани и толчков они неуклонно и стойко выполняют возложенную на них неизвестно каким дьяволом миссию.
И, уходя, измученные, обруганные, получившие воду после всех, всеми презренные, они тихо ворчат, пожимая плечами:
– И это – порядок!
– И это у нас называется порядок?!
Милые курортные гости!
Совсем свои, привычные, совсем родные!
Везде, во всех частях света и странах мира одинаковые.
Таковы они были и в Германии, и в Австрии, и в Швейцарии, и в Италии, и во Франции. И говорили то же самое.
Если где-нибудь на Занзибаре есть курорт, то, конечно, и там говорят курортные гости то же самое, только на занзибарском языке.
Встретятся под кокосовой пальмой, и, томно глядя на купающегося в тамариндовых зарослях (если только такие бывают) крокодила, спросит занзибарская Марья Петровна занзибарскую Анну Николаевну:
– Вы, ma chère, какую воду пьете? Похудели? Пополнели? У какого врача лечитесь?
А когда занзибарская Анна Николаевна ответит, занзибарская Марья Петровна воскликнет:
– Зачем же вы похудели? Зачем пьете пятый номер, а не шестой? И зачем лечитесь у Дзунлулу, когда надо лечиться у Дзикимядбумкуку?
Потом сядут под тень баобаба и начнут толковать про курортные дела.
Чтобы не писать по-занзибарски, переведу и дела, и собеседниц на русский язык и на русскую почву.
Сюжет разговора все равно один и тот же.
Прежде всего ужасы о докторах.
И первый из этих ужасов – рассказ о докторе (фамилия его меняется в зависимости от страны мира и части света, в которой действие происходит).
– Вы знаете, какой ужас произошел у доктора А.? Одна бедная пациентка дала ему вместо десяти рублей три. Он вскочил, да как хватит ее этой самой трешницей по лбу, так она тут же, не приходя в себя, и скончалась.
– Господи! Неужели скончалась? От чего же она скончалась?
– Как от чего? От застарелого ревматизма.
– Быть не может! Неужели из-за того, что он ее бумажкой ударил, у нее такой ревматизм сделался? Неужели так сразу и умерла?
– Ну вот вы вечно спорите. Я вчера ее видела на музыке, и она мне все сама рассказала.
А второй ужас рассказывает вторая Марья Петровна второй Анне Николаевне:
– Слышали, какой ужас! На приеме у доктора Б. медичка умерла от истощения. Сидела-сидела, сидела-сидела, отощала и умерла.
– Почему? Что? Как?
– Да вот так.
– Чего же она истощилась-то?
– Слишком долго ждать пришлось.
А третий ужас рассказывает третья Марья Петровна:
– У доктора В. какие дела делаются! Набьет больных полную приемную, а потом помощника посылает:
– Кто хочет быть принятым вне очереди – пусть заплатит пятьдесят рублей.
Ну, наберется таких человек тридцать. Их и отведут в другую приемную.
Потомит их там доктор часика два и опять помощника посылает:
– Кто хочет быть вне внеочереди принят – пусть сто рублей заплатит.
И таких человек двадцать набирается.
Отделят их и снова томят. А сам доктор в щелочку наблюдает. Как у них пар из темячка пойдет, так он к ним опять помощника посылает:
– Кто хочет вне вневнеочереди попасть – пусть двести платит.
Истомится народ – идет и по двести.
Опять отделят, опять томят. Опять «вне» предлагается.
Один банкир, говорят, в десятой степени «вне» перенес. Одиннадцать тысяч заплатил, с доктором повидался; однако тут же и с ума сошел. Сам потом всем обо всем и рассказывал. Только очень сильно заикаться стал, так что не все понять можно было.
Слушают – ахают.
Потом переводят речь на квартирный вопрос.
Рассказывают мрачные легенды о том, как одному больному пришлось жениться на дочери швейцара, чтобы тот согласился записать его сто пятнадцатым кандидатом на право ночевать под лестницей.
Рассказывают о том, как хозяйка пансиона стребовала с одной дамы двойную плату за обед, потому что дама занимала большую комнату, в которой могли бы поместиться двое и спрашивали бы два обеда. А когда дама кротко покорилась, хозяйка сказала, что ее комната настолько велика, что в ней смело могло бы поместиться и четверо. Через неделю она подкинула еще одного и стала получать за пять обедов.
Дама покорилась.
Тогда хозяйка приписала к счету пятнадцать рублей за детское молоко.
Удивленная дама потребовала объяснений.
– Ах, что вас тут удивляет? – любезно ответила хозяйка. – Комната настолько велика, что в ней свободно мог бы поместиться еще один небольшой ребенок, и я получала бы с него за молоко.
Дама покорилась, но всю ночь не спала: обдумывала. А наутро пришла к хозяйке и сказала деловито и спокойно:
– Знаете, ребенок так мешал всем нам пятерым, что четверо уже сбежали. Если вы его сегодня же не уберете, я уеду тоже.
Хозяйка так испугалась, что пошла на все и даже вывесила у калитки билетик:
«С детьми не принимаю».
– Ах, у меня тут такие чудесные жильцы были, благородные, спокойные, – объясняла она, если кто спрашивал о причине, побудившей ее сделать эту вывеску. – Редкие жильцы были. Я таких никогда и не видела. И вот из-за ребенка все съехали.
– Что же, верно, больной был ребенок-то?
– Ну конечно. Да и понятно. Такому маленькому давали по четыре бутылки молока в день! Ну вот и обкормили. Ужасно неприятный случай!
Все эти ужасы были бы действительно ужасны, если бы не были так давно и так хорошо знакомы.
Легенду о враче А. я слышала еще в Мариенбаде года четыре назад. Только он вместо трешницы бросал в несчастного пациента десять крон с тем же смертельным исходом.
Сошедший с ума банкир сходил с ума за более дешевую цену в Наугейме.
А квартирная хозяйка с двойным пансионом и молоком для астрального младенца перевезена целиком из Франценсбада.
Только теперь она говорит по-русски и дерет за все вдвое дороже.
Очевидно, даже люди, созданные воображением, подчиняются общим экономическим условиям времени и места.
Милые старые курортные гости!
Милые скверные курортные истории!
Такие родные, еще не забытые!