Говорят, что Вилли Ферреро[321] – гений.

Говорят, что Вилли – просто шарлатан.

Говорят, что Вилли – чудо нашего века.

Говорят, что Вилли просто снабжен часовым механизмом. Заведут его в антракте – он и машет палочкой как нужно.

Говорят, что родители его обожают: все время сидят и плачут над ним.

Говорят, что отец у него – зверь, а мать – тигрица и что дирижирует он только потому, что дотерзали они его до полной безвыходности.

Вот что я слышала о Вилли Ферреро. И все мне нравилось. Одно – потому что справедливо и трогательно, другое – потому что глупо и смешно.

Но когда Общество защиты детей стало говорить, что Вилли несчастен и что его надо спасать, – это уж мне не понравилось. Каждый из членов этого Общества не отказался бы от такой судьбы как для себя, так и для своих детей.

Почему так пугаются, что ребенок талантлив? По-моему, гораздо страшнее, что на земле столько бездарностей.

Находят, что раз у ребенка талант дирижировать, то нужно заставлять его заниматься арифметикой.

Если бы у него был талант математический, его бы непременно принудили дирижировать.

Это называется: дать ход молодому дарованию.

Вилли Ферреро – счастливчик. Ему повезло необычайно, сказочно. Мало ли мальчишек на белом свете дирижируют за столом суповой ложкой! Но судьба посылает им за это только родительские шлепки и лишает пирожного.

А Вилли получил и похвалы, и конфеты, и полную возможность предаваться любимому занятию.

Он – ребенок. Но в этом-то и счастье для него, что он – ребенок. Если бы добрые родители ограждали его молодость и юность от вредных эстрадных волнений и показали бы его нам лет через двадцать – вряд ли был бы он отмечен и оценен.

Теперь у него «ручонки» и «кулачки».

Тогда были бы просто лапы с кулаками.

И талант его сейчас потому и ценен, что он чудесен в ребенке.

На его концерте достаточно закрыть глаза и думать, что это дирижирует взрослый, чтобы весь экстаз, вся радость мгновенно погасли.

Поэтому немудрено, что на Вилли столько же смотрят, сколько его слушают.

И многие смотрят на него, вероятно, с таким же чувством, с каким смотрели нижегородские купцы на дрессированного моржа, мычавшего под оркестр «Стрелочка».

Смотрели, смотрели, а потом справились: нельзя ли за приличное вознаграждение моржа зажарить?

Вилли очень хотят зажарить и съесть – уж очень трудно перенести бездеятельно присутствие такого чуда.

Велик ли вклад Вилли в мировую сокровищницу? Неизвестно. Но чувствуется, что беспредельно далеко он не пойдет. Он – не композитор, – он только служит воле автора и этой волей ограничен, может быть, в огромной амплитуде, но все же ограничен.

Он чувствует музыку поразительно, но ведь из всех искусств музыка – самое зоологическое. Змею дрессируют звуками флейты; лошадь прыгает в такт и распознает сигналы военных рожков; собаки воют от тоски под заунывную восточную зурну. И даже слоны… Со слонами как-то разыгралась в Москве трагическая музыкальная история. Зоологический сад пригласил оркестр, исполнявший сплошь меланхолические вещи; это даже обратило на себя внимание публики. И вот сторожа сада стали замечать, что со слонами происходит что-то неладное: слоны перестали есть, слоны тосковали. Испуганное начальство велело оркестру играть веселее. Через два дня слоны, прослушав четыре бодрых галопа, съели дочиста бочку моркови и, кивая хоботами, попросили прибавки.

Они чутко и остро воспринимали музыку.

В Вилли Ферреро радует нас чудо.

Нам приятно видеть, что вот наши музыканты учатся, мучаются, тратят силы и деньги, ездят к Моттлю и к Никишу[322], а тут мальчик, безграмотный ребенок, силой одного своего дарования может все.

Приятно, весело.

Смеются как фокусу Провидения.

Радуются как чуду.

Один очень известный дирижер рассказывает, как он занимался у Моттля.

Однажды во время репетиции Моттль обращается к дирижеру с вопросом:

– Не находите ли вы, что вторая флейта играет неверно?

Дирижер прислушался.

– Нет, она играет верно.

Тогда Моттль остановил оркестр и велел второй флейте выйти вперед. Оркестр остановился, но флейта не вышла, потому что ее не было. Лукавый профессор заранее убрал ее, чтобы проверить слух дирижера.

И дирижер остался еще у профессора и учился, и трудился, и достигал.

А Вилли только родился – в этом вся его заслуга. Все остальное приложилось само собой.

И не радостно ли видеть среди нас, трудящихся, вопиющих и кряхтящих, этого смеющегося ребенка с певучей душой.

Судьба его бросила к нам как насмешку над нами, и многие возроптали. Да, это жестоко.

А Вилли – сгорит ли он скоро или, правильно расцветая, достигнет намеченного ему предела – это все равно.

Для нас он живет только сейчас, пока время не прокорректировало судьбы, пока он ребенок и талантлив. Только в этом сочетании этих двух условий его счастье, его чудо и наши удивление и радость.