Догорает солнце футуристов.

Интерес к ним погас до удивительности скоро.

Докатился до цирковой галерки и погас.

Еще недавно рассказывали мне, как один важный сановник, просматривая непонравившийся ему доклад, кричал на подвластных ему чиновников:

– Это что же, футуристы придумывали? Крученых[324] сочинял?

Теперь для сановников это уже vieux jeu[325]. Ни один уважающий новые течения сановник не позволит себе обмолвиться таким вышедшим из моды словом, как «футурист», как ни одна уважающая себя щеголиха не наденет прошлогоднего цвета шляпу.

– Пусть дотрепывает прислуга.

Клоун Дуров назвал черного поросенка футуристом, и галерка громко заржала. Ложи и кресла молчали.

Раз дошло до «них» – значит, ушло от «нас».

Прежде говорили, захлебываясь:

– Представьте себе, у них нечто вроде татуировки! Они носят желтые кофты, и цветок за ухом, и галстук в петличке!

Теперь говорят спокойно, просто и скучно:

– Были, конечно, эти, с размалеванными рожами. И как им не надоест!

«Новый Сатирикон»[326] прямо умоляет в почтовом ящике[327], чтобы ему не присылали больше ничего о футуристах. Уж очень надоели.

И все это так скоро!

«Так скоро, боже мой!» – как поют тенора в романсе Чайковского.

Всего второй год существования.

«Не расцвел и отцвел в утре пасмурных дней».

Спектакли футуристов мне нравились, и что они кончились – мне искренно жаль.

Ну где мы теперь увидим, чтобы вышел господин в кофте на сцену и начал ругаться?[328]

В старинных водевилях существовало обращение артистов к публике, когда они или с куплетцами, или в прозаической форме просили почтеннейшую публику не судить их строго и похлопать им немножко, потому что они старались от души.

Теперь вместо «почтеннейшая публика» говорят:

– Эй вы, дурачье! Плюю на вас. Тьфу!

– От дурака слышим! – весело гудит в ответ публика.

– Плевать нам на вас! – звонко раздается реплика со сцены.

– Идите в сумасшедший дом! Эй ты! Желтая кофта! Пошел скорей в сумасшедший дом!

– Сам иди! – отвечает артист.

И так свершается то, о чем так мечтали ревнители драматического искусства лет пять-шесть назад.

– Соборное действо.

– Уничтожение рампы.

Зрители говорят вместе с актерами. Общение самое тесное. Рампа уничтожена порхающим через нее туда и обратно соленым огурцом.

– Бездарности! Кривляки! Дурят! – сказал мне один критик, присутствовавший по долгу службы на футуристском спектакле.

Я с этим не согласна.

Пусть это правда, что они дурят, но не надо думать, что «дурить» – это такой пустяк, который сможет учинить каждый желающий. Дурить очень трудно.

Чтобы хорошо надурить, нужно огромное напряжение фантазии, нужна творческая сила, может быть, бо́льшая, чем для создания какого-нибудь заурядного, недурного, что называется, «приличного» стихотворения.

Пригласите двух средних, неглупых журналистов или писателей. Закажите им надурить альманах или пьесу. Много ли получится толку?

Выйти из обычного чрезвычайно трудно, а для многих и невозможно.

Спросите любого свистящего из партера:

– Представьте себе, что вы – футурист. Ну, что бы вы могли придумать особенного, чего еще не было?

– Ну мало ли что! Встал бы кверху ногами. Свечку бы съел.

Дальше этого редко кто пойдет.

И вот кончились футуристы. То есть кончился интерес к ним. А это вполне равносильно.

И что и кто заменит их?

Появились в последние дни «всеки», проповедовали «всечество» и замолкли.

И да приидут на смену им «ничевоки»!

Принципы «ничевочества»:

– Ничего не сочинять.

– Ничего не печатать.

– Ничего не рисовать.

– Спектаклей не устраивать.

– Словом, ничего из себя не выделывать.

После «всеков» они будут страшно оригинальны и сразу привлекут к себе внимание и сочувствие общества.

– Кто этот милый молодой человек? Так скромно себя держит.

– Это ультрамодернист. Ничевок.

Для рекламы будем объявлять в газетах:

– Сегодня, 5-го января, в зале Дворянского собрания не состоится первый вечер ничевоков. Билеты не продаются нигде. Участвуют такие-то.

И дешево, и славно, и честно, и без противного ощущения соленого огурца на щеке.

Изредка можно рассылать в газеты для рецензий чистые листки бумаги:

– Альманах ничевоков.

Дурак и над самой умной книгой, напечатанной самым убористым шрифтом, будет только глазами хлопать, а человек содержательный посидит минут пять над чистым листочком и, наверное, кое о чем призадумается.

И произойдет выявление души в мысль, мысли – в слово.

Скажет:

– Э-эх! Дожили!

А может быть, и еще что-нибудь. Это уж его дело.

Да приидут ничевоки!