Хотелось бы написать что-нибудь веселенькое, да не могу.

Все мои веселые мысли оттеснила одна – не веселая, не скучная, прямо какая-то ерундовая.

Засела и сидит.

Так иногда придет на журфикс какая-нибудь случайная дама из провинции, сидит, молчит, и всем от нее неловко. Мечется хозяйка, хочет склеить даму с другими гостями: с поэтом-футуристом, с отставным полковником, с зубоврачебной девицей, с актрисой стиля модерн – ничего не выходит. А выгнать нельзя.

Все переглядываются, разговор вянет. Сейчас все уйдут, и останется она одна. Рассядется еще удобнее и станет чай пить.

Вот такова и моя мысль, разогнавшая все, что было поинтереснее.

Выудила я ее из газеты, и называется она «Схимник».

Сказано было приблизительно так: «Монах-схимник такого-то монастыря (название забыла) убил из ревности бабу».

Прочла, перечитала еще раз, потом третий раз.

Вспомнила, как в детстве видела монаха-схимника в монастыре, куда водила меня нянька ко всенощной.

Он стоял один в уголку, около плащаницы. Надета на нем была какая-то черная мантия, лицо почти совсем закрыто; торчал только клочок седой, зазеленевшей бороды, а на спине у схимника были нашиты изображения черепа и перекрещенных костей.

– Нянюшка, что это такое страшное?

– Схимник, милая, схимник. Таким монахом весь монастырь гордится. Он теперь до самой смерти ни с кем разговаривать не будет, каждую ночь в гробу спит и не ест, почитай, ничего. Так, просвирки кусочек да водички глоточек. А в Светлый праздник возьмет яичко, благословит, поцелует его и к образам положит – вот, значит, и разговелся. Схимником весь монастырь гордится.

Я смотрела на зеленую бороду, на череп и кости старца и крепилась что было сил, как бы не разреветься во весь голос от страха и благоговения.

«Схимник такого-то монастыря из ревности убил бабу».

Баба схимнику изменяла.

Если какой-нибудь развязный молодой человек начинает рассказывать дурацкие анекдоты, вы можете их не слушать и уйти, а молодого человека перестать принимать.

Но когда сама жизнь начинает плести ерунду, положение становится безвыходным. От нее не уйдешь и ее не выгонишь.

О том схимнике, с зеленой бородой и досмертным молчанием, я никогда, может быть, и не вспомнила бы, но пришла жизнь, развязный молодой человек, и напомнила пошлым анекдотом.

И противно, и досадно, и все-таки смешно.

Жизнь – ужасно скверный режиссер.

Посудите сами: взять такую чудную тему – монах-схимник убивает женщину.

Ведь это – потрясающая драма! Что бы сделал из такой темы любой писатель, любой драматург?

Если бы это был роман – его три раза запрещала бы цензура и снова разрешала.

Если бы пьеса – в обмороке выносили бы дам из театра, а затем, по ходатайству разных «местных отделов», поочередно запрещали бы к постановке в Минске, в Рязани, в Костроме, в Елабуге, Казани, Астрахани, в Польше.

А что сделала из этого жизнь?

Помню старичка маленького: стоит в уголку, у плащаницы, худенький, старенький, душа в нем, как свечечка, чуть теплится. А на Пасху поцелует яичко, благословит и к образам положит и спит в гробу. Не хочется тут смеяться – так все жутко и благоговейно.

И приятно подумать, что был он тоже человеком: «Слава богу, что может это из человека сделаться».

И вдруг:

– Убил бабу из ревности.

Не хочется смеяться. Противно.

Но что же поделаешь, если жизнь пришла, расселась и рассказала!

И что же поделаешь, если все-таки смешно!