Председатель кашлянул, поправил очки и, обернувшись ко мне, спросил спокойно и строго:

– Признаете ли вы себя виновной в том, что в 1256 году по Рождестве Христовом ведьма Луиза Донне причинила много вреда населению деревни Вильера: вызывала неоднократно засуху или сильный ливень, уничтожавший поля, насылала сыпные болезни, исцеляла недуги при помощи дьявола и в обществе сего последнего предавалась греховным развлечениям?

Я обдумала все. Переспросила робко:

– По Рождестве Христовом?

– По.

Ответила искренно:

– Нет, не признаю.

Стало тихо. Только в публике кто-то крякнул от досады.

– Вызовите свидетельницу Запойкину.

Привели Запойкину. Она подковыляла к самому столу, так что судебный пристав оттянул ее назад за юбку. Запойкина прикрыла глаза ладонью щитком, как от солнца, уставилась на члена суда, сидящего направо от председателя, и зашамкала:

– Узнаю… узнаю. Ен самый и есть, который преступник…

Чтобы дать ей время оправиться, объявили перерыв. После перерыва она предстала уже оправившаяся, с большим синяком под правым глазом, и сказала:

– Я по этому делу все знаю. Был у нас в деревне Митрий – так он умел окунем кричать. Вот тебе и все. А ел и пил, как и мы с тобой. Вот тебе и все.

– А ведьмы у вас в деревне были? – спросил прокурор.

– Были, кормилец, были. У нас в деревне все, почитай, ведьмы. Алена Панкова – ведьма, Мишкина – ведьма, Федосья – ведьма, я – ведьма, Матрена – ведь…

Сделали перерыв, чтобы дать ей оправиться.

Оправившись, она сказала, что эти ведьмы – две Матрены, а не она.

– А как же вы только что сказали, что вы – тоже ведьма? – ухватилась защита.

– Это я в та поры позапамятовала. А теперь вот и припомнила, что не я, значит, ведьма.

Потянулись новые свидетели. Между ними были даже такие, которых я как будто где-то встречала.

Один, маленький, бритый, с лопухом в петлице, был не кто иной, как хорошо знакомый поэт из декадентов первого призыва.

Он сказал:

– О, да! Я знавал ее. Мы вместе летали на Брокен. Я ревновал ее к черному козлу, но черный козел ревновал ко мне полугодовалый труп молодой аскетки и страдал больше меня.

Я похолодела. Злодей топил меня ради своей скверной поэмы в прозе, из которой жарил целыми кусками.

Защита опустила голову. Прокурор вытянул шею и ловил слова поэта звонко хлопающими ушами. Присяжные густо храпели. Спасения ждать было неоткуда.

– Скажите, свидетель, – начал прокурор, – описанное вами событие происходило, или, как говорят по-русски, имело место, до Рождества Христова или после?

– После! – сказал декадент, но сразу раскаялся и поправился. – А может быть, и до. Во всяком случае, вне Рождества. Чтобы точнее определить дату, скажу, что произошло это в день пожрания нами девятнадцати младенцев.

Топит! Губит! За что? Что я ему сделала? Принимала его любезно, угощала чаем с кексом, говорила, что он пополнел и стал похож на ожерелье из дикой бузины. Я была любезна. И вот!..

Следующий свидетель был мой швейцар.

– Да, действительно, возвращались домой поздно. А раз едут куда-то, садятся в мотор и говорят: «Осторожно, Павел, дверцу закрывайте; вы мне прошлый раз хвостик прихлопнули». Мне это, конечно, ни к чему. Думал, они про платье. Ну, а теперь понимаю, про какой такой хвостик говорили.

– Не припомните ли еще чего? – резвился прокурор.

– А еще раз вернулись они домой и сунули мне в руку золотой. Конечно, я выпивши был довольно сильно, – ну, однако, ясно видел, что золотой. А утром смотрю – вот-те на: золотой-то мой двугривенным сделался! Тогда-то ни к чему – думал, с пьяных глаз померещилось. Ну а теперь все понял.

Защита еще ниже опустила голову и сжимает ее коленями.

Вызывают экспертов.

Выходит профессор чистописания.

– Что вы можете сказать?

– Все что угодно, ваше высокопре… То есть для меня все ясно. Я читал «La sorcière» Мишле[309].

– Что же вы там прочли?

– А я позапамятовал.

Вышел другой эксперт, приватно изучавший демонологию и напечатавший книгу «О том, как ведьмы доят борону»[310].

– Я хорошо изучил этот вопрос. Удой бывает до полутораста ведер в ночь. Крестьянский скот от этого чахнет. Остальное я позапамятовал. Отличительные признаки ведьм – хвост и песья голова.

Глаза всех поворачиваются к столу с вещественными доказательствами. Смотрю и я. Ахаю. Там лежит хвост от моего прошлогоднего боа.

– Да ведь это мой хвост! – кричу я.

Прокурор ликует.

– Да, это ваш хвост, – говорит он. – Эксперты не могли определить, из какого меха он сделан.

– Еще бы они определили, – говорю я. – Боа было парижское, из какой-то парижской дряни – не то из суслика, не то из мурзика. Теперь, когда меха дороги, парижане готовы боа из родного отца выкроить.

Молчание. Мне никто не верит. Защита опустила голову так низко, что она, перегнувшись под скамейкой, смотрит на меня снизу укоризненно и печально.

Что я наделала! Надо было от хвоста отречься!..

Речь прокурора блестяща. Она захватила даже меня. Я слушаю и, забыв все, шепчу:

– Так! Так! Хорошенько ее, подлую! Чтоб другим не повадно было.

– …Каких нам еще доказательств? – говорит прокурор, и логика его бьет молотом по моей голове. – Что показал почтенный свидетель-поэт? Время. Время точное. После Рождества Христова. Когда жила Луиза Донне? После Рождества Христова. Время совпадает до смешного, с точностью часового механизма.

– Господа присяжные! – говорит он дальше. – Пусть мы не видели самого факта преступления, но мы видели… но мы видим этот хвост, и когда-нибудь – о! я верю, что Провидение поможет нам! – когда-нибудь увидим мы и песью голову. А теперь, господа присяжные, будьте мужественны и помните, что вся Европа смотрит на вас – скажу более: весь Невский проспект – и ждет вашего решения. И пусть костер, на котором, по мудрому приговору вашему, сожжем мы эту ведьму (это меня-то! Вот нахал!), озарит светом истины наше исстрадавшееся, погруженное в глубокую тьму невежества отечество. Ignis sanat![311]

Меня осудили, но приговор кассирован[312], так как один из свидетелей во время допроса украл зерцало и мой хвост.

Теперь живу надеждой.