В деле Бейлиса не хватает одной очень важной свидетельницы.

Она тоже к делу не имела никакого отношения и тоже ничего по поводу дела не знала. Словом, была бы не хуже ксендза Пранайтиса[305].

А по вопросам об еврейских тайнах заткнула бы ксендза за пояс.

Но – увы! – свидетельница эта умерла несколько лет назад.

При жизни занимала она, сравнительно с ксендзом Пранайтисом, очень скромное, хотя и ответственное место: она была нянькой.

В ранней молодости была она крепостной у моего деда, затем, выпущенная на волю, стала воспитывать барских детей. Старухой попала к нам.

Нрава была сердитого и обидчивого.

Любила припугнуть:

– Вот не будешь слушаться – поеду опять к детям Корсаковым, буду их нянчить, – только ты меня и видела.

Мы отлично знали, что «детей Корсаковых» нянчила она сорок лет назад, что Ванечка Корсаков – давно генерал, а девочка Лидочка второй раз замужем, но все-таки уговаривали няньку не бросать нас.

– А ты слушайся. Не то живо уеду. Дети Корсаковы говорили: «Возвращайся, нянечка, скорее. Мы тебя на почтовых встречать поедем».

Жила нянька на белом свете очень долго и много знала такого, чего другому и во сне не приснится.

Так, например, знала она, что около воды не должен человек один болтаться.

– Отчего же, нянюшка, не должен?

– А оттого, что водяник что-нибудь да сделает!

– А что же он сделает?

– А то, что надо, то и сделает.

– А что же, нянюшка, надо?

– Спрашивай, спрашивай… Вот он тебе доспрашивается!

Мы притихали. Нянька молча жевала губами. Жутко, а все-таки любопытно.

– А вы, нянюшка, водяника видали?

– Я-то? Я-то видала. Кабы не было со мной в ту пору ребенка – погубил бы он меня. А только увидел, что невинная душенька со мной, – ну и не посмел. Давно уж это было. Гуляла я с вашим братцем, с Коленькой, около речки. Совсем близко от речки-то – только за кусты пройти, тут сразу и речка. Села я в тень, а Коленька бродит около меня, цветочки рвет. Вдруг как ухнет что-то, и быдто из ружья выпалило, а вся вода в реке так и закипела. Я, не будь дура, Коленьку подхватила да бежать. Еле до дому добежала. Вся белая и слова выговорить не могу. Уж не будь со мной ребенка, тут бы мне и пропасть. Ангельская душенька спасла. Не посмел тронуть.

Впоследствии, вспомнив как-то об этом рассказе, я спросила у тетки, что это за загадочная история с водяником.

– Вот старая дура! – отвечала тетка. – Просто кучер купался – вот и все.

Нянька знала очень страшные рассказы про страшных жидов. Поэтому-то я теперь о ней и вспомнила. Ведь на процессе Бейлиса она была бы правой рукой г. Шмакова[306].

Самый страшный рассказ был про баню покойников.

– На каждом еврейском кладбище, – говорила нянька, – есть маленькая банька. Как настает пятница, кладбищенский сторож идет баню топить. Топит-топит, пока не натопит. Потом баню на замок запрет, а сам домой пойдет, окна, двери закроет, голову под перину сунет и лежит до утра – ничего не видит, ничего не слышит. А в бане, значит, всю ночь покойники моются. Утром пойдет сторож баню прибирать, а в бане-то веники разбросаны, шайки раскиданы, вода разлита – видно сразу, что много народу мылось. А если кто крещеный человек в щелку подсмотрит, тут они его сразу и слопают. В баню затащат, в шайке распарят и костей не оставят.

– А вы, нянюшка, в баньку не смотрели?

– Чего мне смотреть? Я и так знаю. Слава богу, не дурочка.

Знала нянька и про еврейский Судный день.

– Каждый год уносит нечистая сила в этот день по одному еврею. Это дело я сама видала.

Был у нас столяр Мошка. Молодой был. Работал хорошо. Только как-то раз взял да на работу-то и не пришел. А я как раз думала ему скамеечку под ноги заказать. Пусть, думаю, состругает мне Мошка скамеечку. А он и не пришел. Куда девался? Нет Мошки, да и только. А на другой день баба на огороде старую туфлю нашла. И что за туфля – никто не знает. Думали-думали, а пастух-то прежде всех и додумался. «Это, – говорит, – не иначе как Мошкина туфля. Это его не иначе как нечистый унес. Как, значит, подхватил его вверх – тут туфля и свалилась».

Потом пошли жиды врать, быдто Мошка в Америку от солдатчины удрал. Ну да меня-то не надуешь! Знаю я эту Америку. Слава богу, не дурочка. Кабы в Америку ехал, туфлю бы, небось, с собой взял.

– А вдруг, нянюшка, это не его туфля-то нашлась?

– Что-о? Не его-о? А чья же, коли не его, – моя, что ли?[307]

* * *

Как жаль, что она умерла.

Ее рассказы пролили бы много света на загадочный процесс.

Все-таки надеюсь, что рассказанное здесь с ее слов уже может послужить некоторым вкладом в изыскания новой науки – об еврейских тайнах.