Море. Солнце.

Сижу на балконе, окруженная русскими газетами, и думаю о процессе Бейлиса[299].

Процесс подходит к концу. Нужно скорее обдумать все факты, разобраться в них, понять, сделать выводы, чтобы потом согласиться с приговором суда или возмутиться им.

Итак, сижу, думаю.

Процесс тянулся так долго, отчетов о нем приводилось так много, и, вспоминая, невольно путаешь, что говорил Замысловский и что Волкивна, что снится старухе Шаховской и что прокурору, когда ему не спится.

Но я думаю, что не только у меня, у всех – у читателей, у слушателей и у присяжных заседателей – остался такой же сумбур.

Но нужно разобраться строго, беспристрастно и подробно.

Подсудимый – Бейлис. Жгучий брюнет. Однако сумел вырастить три русых волоса, чтобы подсунуть их своей жертве.

Вера Чебыряк, так называемая кроткая мать, она же страдалица. Содержит разбойничий притон. Лицо открытое и честное. Думает только о своих детях, которых любящей рукой купала в подозрительной воде. Во время погромов прятала краденые вещи, но мечтала о более крупном деле.

Дом Веры Чебыряк поставлен на аристократическую ногу, и весь train[300] жизни очень фешенебельный, потому что девицы Дьяконовы просили своих кавалеров вести себя у Чебыряк сдержанно.

Любимый уголок Чебыряк – в кухне, где она и принимает своих друзей.

Обожает музыку (вероятно, ту, что у воров называется «блатная»), и при воспоминании о рояле лицо ее покрывается облаком грусти. Был ли ее рояль «блатный», экспертами не установлено.

Девицы Дьяконовы вращаются в штатском кругу. Один из этих штатских называл их «двумя шмарами, из которых одна ка́пает».

В штатском кругу странно выражаются о молодых дамах.

Самая солидная свидетельница – это Волкивна. К сожалению, я не помню, когда именно она была пьяна, а когда просто выпивши. А это очень важно, потому что сама Волкивна делает между двумя этими положениями очень строгие различия.

Потрясающее впечатление произвело на меня свидетельство одной девочки, которая куда-то вбежала, увидела двух страшных евреев в страшных колпаках, которые читали страшную книгу. Девочке стало страшно, и она убежала.

Ужас! Ужас! Волосы дыбом!

Все дети-свидетели разделяются на тех, которые катались на мяле[301]; тех, которые не катались; тех, которые врут, что катались, и тех, которые врут, что не катались.

Сторонние свидетели по части ритуалов дают веские показания.

Сами они ничего никогда не видали, но знают, что одного еврейского мальчишку пребольно выдрал отец. Крови не было, но все-таки ритуал. А кроме того, как же отрицать факт ритуальных убийств, когда еще в одиннадцатом столетии евреев в них обвиняли, а еще в первом столетии в них подозревали христиан. А? Что? Ну, все равно, это безразлично.

И кроме того, евреи рождаются слепыми и должны помазать глаза христианской кровью, и это тоже еще в средние века каждый дурак знал.

А еще мы не должны забывать случая в Австрии, когда одному еврею понадобилась, чтобы разговеться на Пасху, кровь невинного отрока, и злодей, недолго думая, зарезал свою православную сожительницу. Вопиющий факт!

Трогательное впечатление производит допрос каторжника Рудзинского.

Он смотрит невинными, широко раскрытыми глазами.

Он никого не убивал. Да, он судился за вооруженный грабеж. Но ведь у него был с собой только один «ломик». Ломик, чтобы пробить стенку.

Суд говорит с ним сухим, официальным языком, когда он требует только нежности и ласки.

Я бы спросила у него:

– Дружочек, только ломик? А ножичка, а пистолетика не было? А если ломиком ударить в лобик, то будет бо-бо?

Таких выражений, как «мокрое дело», «министерская голова расписала» и т. д., он даже не понимает. Это – такие вульгарные выражения. Это знаем мы, воспитанные на грубой литературе босяков и подпольев, но не он, habitué[302] салона мадам Чебыряк – она же кроткая мать.

Убивать Ющинского он не мог, потому что был занят.

Он труженик, ему некогда.

Он обкрадывал какой-то магазин – не помню что.

Друзья его тоже были заняты – они тоже что-то грабили, где-то крали.

Открытое лицо Рудзинского и вся его нежная, хрупкая фигурка производят чарующее впечатление на окружающих. Такой человек не соврет. Если бы он убил, он бы прямо сказал:

– Да, ножичком.

Сингаевский – сама искренность. Даже неловко говорить о лжи, убийстве и краже перед этим апостолом истины.

Вера Чебыряк носит желтую шляпу. Не знаю, что это значит, но что-нибудь да значит, раз все это заметили и отметили. Обыск в ее салоне не дал никаких результатов. Нашли сущие пустяки: подборные ключи да сломанную кассу, тогда как обыск у Бейлиса дал серьезные результаты. Нашли ни более ни менее как еврейский молитвенник! Как хотите, но раз у еврея находят еврейский молитвенник – здесь дело неладно.

Еще важное лицо – корова Бейлиса. Что это была за штучка, до сих пор не могу понять. Но была она существо если не явно преступное, то очень загадочное, ибо обладала способностью после смерти давать молоко, которым Бейлис успешно торговал.

На процессе о Бейлисе не говорят ничего. Иногда прямо удивляешься, как везет этому человеку. Такой интересный процесс, билета, наверное, не достанешь ни за какие деньги, – а он себе залез на лучшее место, сидит да слушает.

Правду говорит «Новое время»[303], что евреи всюду сумеют пролезть.

Итак, значит, процесс приходит к концу. У Бейлиса нашли еврейский молитвенник. На жертве следы уколов. Судя по отношению следствия к молитвеннику, это и есть орудие преступления.

Итак, значит, теперь прокурор должен доказать, что Бейлис истыкал несчастного мальчика своим молитвенником.

Что-то будет! Что-то будет!

Жду с нетерпением новых газет!