Кончился процесс об убийстве Тиме.

И под конец – редкая картина – присяжные улыбнулись!

Улыбнулись и осудили на каторгу двух милых нежных мальчиков.

Я говорю смело: нежных – потому что это свойство их душ так ясно было доказано и свидетелями, и защитой.

И против этого возразить нечего.

Разве не было сказано свидетелями, что подсудимые за всю свою прошлую жизнь «ни разу не поднимали руки на курицу»?

Все ли мы, господа, можем этим похвастаться?

Вы, конечно, скажете, что велика ли от курицы корысть, что, мол, курица брильянтовых серег не носит, но все это не по существу дела. Настоящий преступник, как известно каждому, время от времени поднимает руку на курицу.

Нежные мальчики не отрицают, что с большим аппетитом поговаривали о том, как бы половчее отравить Гейсмарову тетку. Ах, господа, кто из нас в молодости не мечтал? На то и молодость, чтобы мечтать.

И потом, тетка – не курица, – у нее майорат.

Мальчики были очень нежны. Прислуга дала свое показание о том, что они ее никогда не резали.

Видите – даже прислугу не резали.

После этого защитники уже не могут относиться к мальчикам с официальной сухостью – это было бы грубо. Они теперь называют их ласкательно: Алек и Володя.

– Вы знаете, этот пузырь Володя еще в детстве шалил. Закройте-ка двери (чтоб не дуло) – мы вам расскажем. А во всем остальном Олло виноват. Олло – бяка, а Володя – пай.

Потом пришел в суд Алекин папа. Мальчики сконфузились и спрятались за барьер.

– Ну чего вы, пузыри, конфузитесь?

Да там, на столе, среди вещественных доказательств, лежит кистень, к которому прилип кусок кожи с волосами.

Папа, пожалуй, рассердится, что они с чужой дамы содрали кожу.

Но ведь они думали, что она – демимонденка[283]. Господа присяжные, обратите внимание на это смягчающее вину обстоятельство!

Но папа добрый. Он заступается за Алека.

– Алек в ранней молодости завел роман с пожилой дамой.

Ну у кого после этого поднимется на него рука?

Впрочем, для чего папа это рассказал – он, вероятно, и сам не знает. А потом еще рассказал, что сын заболел луэсом[284].

Человек, больной луэсом, конечно, имеет больше права убивать, чем вы все, здоровые буржуи!

Вообще, жизнь к бедному Алеку отнеслась сурово. Только что мальчик нашел богатую невесту для поправки дел, как на это светлое юное чувство суровый долг наложил свою лапу: пришлось немедленно впрыскивать «606»[285]. Очевидно, без этого уже нельзя было показать свою физиономию нежно любимой девушке. Пока приводил себя в порядок, невеста раздумала.

Вот вам и справедливость после этого!

К чему папочка рассказал все это? Почему он думал, что, узнав трогательную повесть о богатой невесте и «606», присяжные оправдают его сына?

Нет, вызвать истинную слезу умиления смогли только защитники.

Подсудимые признались, что убили ради денег.

Но защитник Гиллерсон решил, что это они просто мило шутят. Нельзя убить человека только для того, чтобы воспользоваться кольцом в 145 рублей. Защитник Гиллерсон честью клянется, что убить можно только во имя ста сорока шести рублей – и ни копейкой меньше!

А подсудимые и не думали совершать никакого преступления. Они просто колотили свою знакомую даму по голове различными принесенными с собой для этой цели предметами, а когда та от этого умерла, они взяли ее кольцо, чтобы дать на чай прислуге в гостинице.

Умерла она не от убийства, а от ран. И это очень досадно, что раны вызвали именно такие последствия, а не какие-либо другие. Может быть, мальчики думали, что если Тиме поколотить по голове, то она похорошеет или разбогатеет.

Если Гиллерсону отрубить голову, то ведь никто не скажет, что его убили, а каждый поймет, что он умер от последствий неосторожного отделения головы от туловища. А убийства никакого не будет.

Защитник Идельсон растрогал меня до глубины души. Защитник Идельсон уверен, что Володя в ночь перед преступлением рвался к своей матери:

– Мама! Мама! Пустите меня к маме!

Но слабый голос его терялся в мрачных сводах «Отеля-де-Франс» – и мальчик погиб. Господин управляющий гостиницей, это на вашей совести!

Защитник Зарудный сказал, что юноши знали, что кистенем убить нельзя.

Недаром говорит поэт:

Не бродил с кистенем я в дремучем лесу…

Поэтому, значит, и не бродил, что кистенем нельзя убить.

Кистень был пущен в ход просто как забава, как petit jeu[286], чтобы отвлечь внимание дамы от ее серег.

– Мальчики хорошие, – сказал в заключение Гиллерсон, – они помогли Тиме попасть в царство небесное. Если они в чем и виноваты, то за это доброе дело мы должны все простить им.

А присяжные улыбнулись и осудили добрых мальчиков. Осудили и тем самым пресекли для них возможность дальнейшей полезной деятельности по части экспорта ближнего своего в царство небесное[287].