Во сне все бывает.

И вот пришел ко мне во сне в гости сам Государственный совет. Пришел запросто посидеть, поболтать.

Он оказался старым, толстым, рыхлым, с заплывшими глазками и отвислой губой.

Грудь его была украшена орденами, но на голове совсем по-старушечьи была повязана какая-то бабья косынка, и чай он пил с блюдечка не с сахаром, а с изюмом.

– Так вот он какой, – думала я. – Можно с ним, значит, запросто.

– Послушайте, Совет, что же это вы наделали насчет женского адвокатства-то, а? Смотрите, как теперь присяжные поверенные нос задрали. «Вы, – говорят, – сударыня, всем чем угодно быть можете, а помощником присяжного поверенного не можете»[269].

– И верно, – сказал Совет, прихлебнув чаю. – И верно. Чем хотите быть можете: и императором, и литератором, и профессором, и врачом, и архитектором, и доктором каких угодно наук, а вот помощником присяжного поверенного быть не можете.

– Да почему же?

– А так.

– Да почему же?

Совет пожевал губами и стал что-то придумывать. Потом крякнул и сказал:

– А это женщину от семьи отобьет.

– А почему же, если она доктор, так это ее не отбивает?

– А так.

– А если у нее совсем семьи нет? Если она старая дева или бездетная вдова?

– Старая дева должна чужих детей нянчить, а вдова пусть убивается, а не кляузы пишет.

– Так ведь, этак, пожалуй, и детей не хватит, как мы все нянчить начнем.

– Не в том дело – нужно семейный инстинкт охранять.

– Послушайте, Совет, будем говорить откровенно. Не у каждой женщины есть семейный инстинкт. И наоборот, у многих ваших генералов он так развит, что для удовлетворения его приходится им обзаводиться не только одной семьей, а двумя и тремя. И вот, по-моему, должны вы, в силу справедливости, охранять этот генеральский инстинкт и не отвлекать от него генерала разными там заседаниями да служебной ерундой. Он будет заседать, а там семья трещит. Нет, как хотите, это с вашей стороны недобросовестно. Охранять так охранять. А то для женщины и заботы, и попечения, и ограждения, а бедный генерал пропадай, как сорная трава. Нет, это неладно.

Совет попросил еще изюму и сказал:

– Нет, не в том дело. Нельзя женщину в адвокаты пускать. Причина здесь, так сказать, зоологическая. Прокуроры у нас очень пламенные. Как увидит женщину-адвоката, так у него глаза кровью наливаются, дрожит, хрипит – мерзкая картина, и для публики неприятно. А то еще хуже: обалдеет, рот разинет и от обвинения откажется.

– Да что вы?! Не может этого быть! Ведь это же неправда! Вы просто на прокуроров клевещете!

Совет обиделся:

– Попрошу вас, милая моя, выбирать свои выражения. Это самое мое мнение во всех газетах напечатано, и будь это клевета, так нашелся бы во всей-то России хоть один прокурор, который возмутился бы и запротестовал: «Могу, мол, служить истине, даже видя перед собой женщину». Ага! Ни один не отозвался. Стало быть, правда. Что? Прикусили язычок?

Я молчала, потому что действительно пребольно прикусила себе язык.

Он полюбовался на мое смущение.

Наконец я обрела дар слова:

– А почему же обвиняемая на прокурора не действует? Может быть, нельзя его допускать женщин обвинять?

Он надулся.

– Все-то вы не то болтаете. Не в том дело. Просто нельзя женщин в адвокаты пускать. Ну кто к ней пойдет, раз есть мужчины?

– А вы попробуйте. Вдруг да пойдут. А не пойдут – не ваша печаль.

– Как так не моя печаль? Да у меня за нее сердце кровью обливаться будет!

Он чуть-чуть всхлипнул и посмотрел так печально, что мне даже жалко стало.

Вот они где, материнские-то инстинкты.

– Ну, – говорю, – не печальтесь. Наверное, женщины хорошими адвокатами были бы.

– Очень немногие.

– А разве мужчины все хорошие адвокаты?

– Все хорошие.

– И сроков никогда не пропускают, и доверительских денег никогда не растрачивают?

– Никогда.

– И всегда все дела выигрывают?

Он опять обиделся.

– Ну, конечно, бывают и плохие, но очень редко.

– Так вот люди и будут ходить к хорошей женщине-адвокату, вместо того чтобы идти к плохому мужчине.

Тут уж он совсем рассердился.

– Ишь, какая ловкая! К хорошей женщине пойдут, а плохой мужчина без заработка сиди! Скажите, пожалуйста! Какая ловкая нашлась! Ну, да не в этом дело. Главное – это семейное начало. Женщина должна служить идее семьи. И все, что так или иначе грозит разрушением семейному началу, не будет мною поощряемо.

– Слушайте, Совет, опять вы на семью сели. А почему же разрешаете вы женщине быть – как деликатно у вас выразились – жрицей Венеры? Уж начало-то у такой «жрицы», во всяком случае, самое антисемейное. Так как же вы это разрешаете?

Совет обиделся, и запухшие глазки его беспокойно забегали.

– Ну вот тоже сравнили. То адвокатура, а то… совсем другое. Во всяком случае, раз это для нас пока что не может составить конкуренции, так какое же нам дело?

* * *

И тут я вдруг проснулась. Проснулась совсем невовремя, как часто бывает – на самом интересном месте. Это было так досадно, потому что я только что приготовилась сказать своему собеседнику одно слово, которое Государственному совету можно сказать только во сне.