Говорим о гибели «Титаника».

Везде. В театрах, если пьеса не очень интересна; в концертах, если не слишком громко поют; на званых обедах, если не слишком набит рот.

«Титаник» многие для удобства стали называть запросто: «Титанией», хотя между «Титаном», от которого гигант-пароход получил свое название, и капризной романтической феей вряд ли найдется что-нибудь общее.

Факты, которые мы передаем друг другу, неинтересны, потому что все черпают их из одних и тех же газет. Интересны личные мнения и умозаключения.

– Зачем музыканты играли? Понять не могу! – удивлялась знакомая дама.

– Да что же, голубушка, им делать-то было? Ведь им буквально нечего было делать. Вот и играли, – пояснял дамин мужик.

– Как нечего было делать? – опять удивлялась дама. – Ведь делали же другие, ну и им дело бы нашлось.

– А что же другие делали?

– Ну… почем я знаю, мало ли что! Мешались, кричали!

– Не всем же, голубушка, кричать! Нужно же кому-нибудь и поиграть!

– Да зачем же непременно играть?

– Как зачем? Музыка подбодряет. Они патриотический гимн играли.

– Патриотический гимн может вдохновить только на поле сражения, когда человек решается сознательно отдать жизнь за отечество, а когда его топят, как крысу, так уж патриотизм тут совсем ни при чем.

– Ну вот они и заиграли под конец похоронный марш.

– Это чтобы подбодрить-то?

Диалог этот возобновляют они по несколько раз в день, и окончание его в тонах не совсем дружеских происходит всегда без свидетелей.

Многие удивляются геройству Астора[250].

– Удивительно! Подумайте только: миллиардер, а помогал спасать женщин. А китайцы, бессовестные, притворились женщинами и попрыгали в лодки! Возмутительно!

Ну чего – подумаешь – удивительного в том, что миллиардер получил лучшее воспитание, чем ехавшие в трюме нищие зайцы-китайцы? А люди удивляются.

Почему-то принято думать, что в минуты смертельной опасности человек непременно должен утратить все свои природные и благоприобретенные достоинства и вести себя свиньей.

Люди в минуты опасности, если только не упадут в обморок и не впадут в истерику, всегда бывают очень интересны. Тут высшее напряжение и ума, и воли; все соединяется и вспыхивает всей силой, чтобы спасти и сохранить жизнь свою или своих близких.

Чаще всего удается наблюдать людей во время пожара.

Я помню, как один любитель и обладатель редкого фарфора, живший в пятом этаже, был разбужен ночью известием, что в подвале пожар. Он не растерялся. Он, как сам потом хвастал, сразу спросил себя: «Что надо делать?» И сам себе тут же ответил: «Надо прежде всего спасать любимый фарфор».

И тотчас запер двери, распахнул настежь окно и стал выбрасывать вниз на мостовую вазу за вазой, сервиз за сервизом, группу за группой и не прервал ни на минуту своей работы, хотя в дверь к нему стучали и спрашивали: не прикажет ли он начать укладывать хрупкие вещи?

Он даже не отвечал на слова, пока не закончил работы, швырнув в окошко последнюю вещь.

– Все это вышло не совсем удачно, – рассказывал он впоследствии, – так как из «спасенных» мною вещей все оказались разбитыми вдребезги, но зато я имел случай убедиться в своем геройском хладнокровии в минуты опасности.

Рассказывали мне про одного молодого помещика, которому сказали, что в трех верстах от его усадьбы горит стог сена.

Помещик – это была натура геройская – прежде всего подумал о жене.

– Нужно непременно предупредить жену. Она такая нервная, может перепугаться, и тогда беда!

Он влетел пулей в комнату жены, схватил ее за руку и завопил не своим голосом:

– Маня! Не пугайся! Ради бога, не пугайся! Об одном тебя молю – не пугайся!

– Что такое? Что случилось? – удивилась жена. – Я не пугаюсь, только скажи, в чем же дело?

– Ну вот видишь! Ты говоришь, что не пугаешься, а сама вся побледнела! Ну что я буду делать! Что я буду делать! Я, кажется, с ума сойду!

Он схватился за голову и закачался из стороны в сторону.

– Где Митя? – вдруг вскрикнула жена. – Отвечай мне сейчас же, что случилось с Митей!

Муж махнул рукой.

– Ничего с ним не случилось. Он с нянькой в саду.

– Так в чем же дело?

– Около Лычевки сено горит! Только ты, ради бога, не пугайся! Ну я умоляю тебя.

Жена посмотрела на него, всплеснула руками и стала хохотать.

– Боже мой! – воскликнул муж. – С ней истерика! Так я и знал!

Но он не растерялся. Он схватил кувшин и, несмотря на крики протеста не понимавшей своей пользы жены, вылил ей всю воду на голову.

Тогда она перестала смеяться и вытурила его за двери. Он всхлипнул и сейчас же послал верхового в город за доктором.

Еще одного героя видела я сама. Герой был тоже помещик (не оскудевает, видно, земля русская…), и горел его дом, старый, гнилой, предназначенный к весне на слом.

Народа набилось в усадьбу со всех окрестных деревень видимо-невидимо. Мужики галдели, бабы выли. Помещик стоял впереди всех, выпуча на огонь глаза и прижимая к груди какие-то рваные сапоги, принадлежавшие, как выяснилось впоследствии, старому садовнику. Это он спас с пожара.

Помещик стоял и притворялся, что он очень спокоен.

Когда в наполовину сгоревшем доме вдруг с треском и грохотом провалилась труба, потрясенные бабы присели и завопили еще пуще:

– Ай, господи! Ай, боже мой! Да что же это? Спаси и помилуй!

Тогда помещик, человек честолюбивый и жаждавший преклонения перед собой, захотел показать толпе, что дух его велик и не ропщет, и воскликнул громким голосом:

– Неправда! Слава богу! Слава богу!

Повалилась вторая труба, опять заголосили бабы, и снова заорал помещик:

– Слава богу! Слава богу!

Труб было много, и помещиково славословие было замечено всеми и тут же истолковано в самом скверном смысле:

– Ишь, радуется! Домишко-то, видно, застраховал, да сам и поджег! Ему и дела нет, что тут у прислуги, может, последнее сгорело! Кровопийца!

И бедный герой еле выкрутился из скверной истории.

Ибо такова толпа!

Ясно выявленное перед ней бескорыстие героя она понимает как гнусную жажду страховой премии!

Такова толпа!