Нет ничего досаднее для юмориста, как объяснять свой собственный анекдот. Это было бы даже скучно, если бы не утешал чрезвычайный комизм общей картины.

Итак, вот в чем дело.

В прошлое воскресенье в Пушкинском номере «Русского слова»[245] был напечатан мой фельетон «Мой первый Пушкин», в котором я рассказываю следующее: когда мне было шесть лет, мне подарили коробку конфет в виде книги, на крышке которой было написано «Пушкин», а внутри «для обмана» (так у меня и написано) подклеено стихотворение: «Вчера я отворил темницу».

Стихотворение это, несмотря на несоответствующие образы, вызываемые им в моем воображении, произвело на меня такое сильное впечатление, что я садилась перед памятником Пушкину («который написал такое поразительное стихотворение») и благоговейно шептала: «Птичка. Ваше стихотворение, Пушкин».

Описала я эту историю потому, что мне казалось, что это довольно смешная картина: сидит девочка и убеждает Пушкина, что он написал тумановскую «Птичку»[246].

Но человек предполагает, а бог располагает, и эффект получился самый трагический! «Московская Газета» и «Столичная Молва», первая в ироническом, вторая в ругательном тоне – ставят мне на вид мое поведение в шестилетнем возрасте. Как смела я уверять Пушкина, что это его стихотворение?

Спешу оправдаться!

Я тогда была всецело под влиянием кондитера, грубо обманувшего меня и воспользовавшегося моим детским доверием. Но уже в приготовительном классе гимназии (пусть же не волнуются мои почтенные опекуны из «Газеты» и «Молвы») мое печальное заблуждение было мне открыто и выяснено и при помощи единиц и поворотов носом в угол направлено раз и навсегда на истинный путь.

Но если бы не была я доверчива в шестилетнем своем возрасте и не надул бы меня плут кондитер, то не было бы смешно, что я убеждала Пушкина: «Птичка! Это ваше стихотворение, Пушкин», и описывать всю эту историю мне совершенно было бы незачем, потому что я писала юмористический фельетон, а не лекцию по истории литературы.

Я не отметила, что цитируемое мною стихотворение принадлежит не Пушкину, как не отметила, что упоминаемое далее «Тучки небесные» тоже принадлежит не Пушкину, потому что была очень высокого мнения о литературном образовании своих читателей.

Разве это не высшая галантность с моей стороны?

* * *

По поводу нападок на меня один добросердечный литератор сделал мне даже visite de condoléance[247].

– Я слышал, – сказал он, сочувственно покачивая головой, – что вас обвиняют, будто вы приписываете Пушкину «Вчера я отворил темницу»? Неужели это правда? Хотя, действительно, у Пушкина есть очень похожее стихотворение… как это… дай бог памяти… Ах, да:

И так запела, улетая, –

Как бы молилась за меня.

Это действительно так похоже, что можно спутать, но тем не менее это непростительно.

– Друг мой! – закричала я, плача от смеха. – Да ведь это то же самое. Ведь это же конец!

Он очень на меня рассердился, а на другой день дошла до меня чудовищная сплетня: сказали, будто я всех уверяю, что «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда» написал Пушкин.

– Ай да Тэффи, отличилась!

Положительно «земля сошла с ума», как писал Леонид Андреев в «Красном смехе».

* * *

Вспомнилась мне одна история, очень похожая на эту.

Дело было в провинции несколько лет тому назад.

Устраивался благотворительный вечер в городском клубе. Один из устроителей придумал очень интересный, по его мнению, выход с остроумием на литературную тему.

Он вышел на эстраду и возгласил:

– Господа! Я сейчас прочту вам «Песнь о вещем Олеге». Лучшее из стихотворений покойного поэта Некрасова. Итак, я начинаю:

Как-то раз перед толпою

Соплеменных гор

У Казбека с Шат-горою…

Половина публики отнеслась к декламации совершенно равнодушно. Несколько человек засмеялось, но вдруг поднялась в четвертом ряду мрачная фигура и прервала декламатора:

– Позвольте, молодой человек! Позвольте! Вы это что, издеваетесь, что ли? Вы только что сказали, что прочтете стихотворение о вещем Олеге, а сами изволите читать «Спор» из Лермонтова? А?

Чтец приостановился. Публика стала подыматься с мест, чтобы лучше видеть скандал.

– Кроме того, вы изволили назвать Некрасова автором «Песни о вещем Олеге»?

– Виноват, – залепетал чтец. – Вы меня не поняли.

– Как это так не понял! – возмутилась фигура. – Я очень даже понял. Я учитель городской школы, и насчет вещего Олега вы меня, милостивый государь, не переспорите! Да-с!

– Да ведь это же трюк! Вы мне все испортили своим вмешательством!

– Я же еще и испортил? А? Каково? – возмущалась фигура. – Неуч! Залез на эстраду и плетет ерунду, за которую у меня приготовишек секут. Стыдитесь, молодой человек!

– Стыдно! Стыдно! – подхватили голоса из публики.

– Ах ты, господи! – взвыл чтец. – Да ведь это же я нарочно! Поймите вы – нарочно!

– Нарочно? Тем хуже, молодой человек, тем стыднее. Это-то и есть издевательство!

– Деньги обратно! – загалдели голоса. – Пусть вернут деньги обратно!

Чтец прижал кулаки к груди, и голова у него затряслась.

– Да ведь это же я шутил! Понимаете? Это юмористическая вещь! Это очень весело! Я там дальше еще хотел напутать…

– Весело? Ему еще весело! – галдели в ответ. – Ну, повеселился и будет, а денежки верни. Деньги-то тоже не краденые платили!

– Да ведь это же ужасно весело! – с непередаваемой тоской воскликнул чтец и, воздев руки как статуя Ниобеи, слез с эстрады.

О, где они теперь, эти воздетые руки? Я бы пожала их, каждую по очереди.

PS. Для эвентуальных[248] школьных учителей спешу пояснить, что я, нижеподписавшаяся, знаю, что:

а) «Птичка божия не знает» есть стихотворение Пушкина,

б) «Спор» – стихотворение Лермонтова, и

в) что Некрасов во всей этой истории был совсем ни при чем.

А что касается моих милых товарищей по перу, почтивших меня за эту неделю своим лестным вниманием, то я очень рада, что доставила им, может быть, единственный в жизни случай заявить, что и они вкусили от хрестоматии.