Когда остается только умереть, можно еще прекрасно и величественно умереть.

«Англичане выдержали мировой экзамен и выпущены в герои первого ранга».

«Англичане – счастливая нация!»

«Англичане в особенности счастливы теперь, когда погиб "Титаник": случайно, непредвиденно ни для кого еще вчера, вдруг обнаружилось благороднейшее лицо расы – крепкое, мужественное, простое».

«Потомки Локка, Шекспира, Кромвеля и Байрона».

Так теперь говорят и пишут.

Но в похвалах одному (так уж устроено человечество) всегда слышится и порицание другому.

Вот, мол, они каковы! А вы-то! А мы-то!

Да мы из-за места в трамвае рады перегрызть горло ближнему.

Недавно действительно приводился в газетах факт, как на трамвайной остановке какому-то господину вышибли ребро, другому вывихнули руку, а третьему выбили зуб, «по счастью» (ведь бывает же на свете и такое счастье!) оказавшийся вставным.

Это из-за места в трамвае, дающего возможность пятью минутами раньше прибыть на место назначения, потому что, проморгав это место, пришлось бы ждать следующего трамвая.

Так уж где, мол, нам, спасая утопающих, душу свою класть за ближнего!

Далеко нам до англичан!

Между тем никто не может упрекнуть нас в излишней боязни смерти. Этим мы не страдаем. И чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть в любой день в любую газету в отдел происшествий.

Гимназисты, старики, портнихи, городовые, курсистки, богаделенские старушонки, купеческие сынки, рабочие, люди всех возрастов и положений уходят добровольно из жизни от любви и от голода.

Они так хотят смерти, что, как люди, посаженные за пышно убранный стол, не знают, на каком блюде остановиться, сразу хватаются за несколько возможностей. Так, на днях один молоденький парикмахер отравился и одновременно выбросился с пятого этажа.

И такие случаи бывали и раньше много-много раз.

Смерти мы не боимся.

Положим, в этой веренице наших самоубийств есть что-то темное, восточное, вроде японских харакири.

Самоубийца садится на пороге жизни, как японец на пороге обидчика, (большей частью они молоды и останавливаются именно на пороге жизни) и говорит этой жизни:

– Ага! Вот ты как поступила со мной! Ты не накормила меня хлебом и обманула меня любовью! Так вот же тебе! Получай!

И он распарывает себе живот.

Далеко нам до англичан, не правда ли? Потому что в нас говорит истерика забитого человечка, а не благородный порыв, как у англичан, которые душу свою за друга своего и так далее.

Но почему-то все забывают, что на «Титанике» умерли красивой, героической смертью не одни только англичане.

Я, конечно, говорю не о трех юрких французиках, которые первые вскочили в лодку.

Я говорю о старом еврее, о банкире Штраусе[252], которому неоднократно предлагали сесть в лодку, и он каждый раз отказывался, говоря:

– Лодки только для женщин.

Он ведь, однако, не был потомком Шекспира, Чайльд-Гарольда, Спенсера и лорда Байрона.

Может быть, он был просто потомком какого-нибудь нищего ремесленника, какого-нибудь слесаря Ицки Штрауса.

Жена его тоже не села в лодку, хотя она как женщина имела полную возможность и, в конце концов, могла бы сделать вид, что ее посадили насильно.

Нет. Она оперлась на руку мужа, с которым прожила сорок лет, и оба, старые, спокойные, как их предок по духу, царь Соломон, «насыщенные жизнью», огромной жизнью стариков-миллионеров, величаво приняли свою красивую смерть.

Их смерть была самая красивая.

Внизу боролись, кричали, визжали, стреляли, отстаивая свою или чужую жизнь, били веслами по рукам, в последнем усилии ухватившимся за борт переполненной лодки.

Борьба за жизнь всегда некрасива.

Старая библейская чета в своем величавом спокойствии была, может быть, более английской, чем сами англичане. «Plus catholique que le Pape»[253].

Какая красивая смерть!

Они, наверное, и не смотрели туда, вниз, в эту кипящую кашу борьбы и смерти. Они, наверное, подняли глаза и видели только бледную зарю восхода и ждали яркую зарю своего прекрасного заката. А вдали замирали, обрываясь, звуки бетховенского похоронного марша.

Каким великолепным режиссером бывает иногда судьба!

* * *

На том же самом «Титанике» были и пассажиры третьего класса, которые погибли все до одного.

И среди них (об этом было упомянуто вскользь и мимоходом, потому что телеграф сообщал только о геройских подвигах миллионеров) были и наши соотечественники – нищие евреи, эмигранты из Могилевской губернии.

Они не были пресыщены жизнью, и голод выгнал их из родного гнезда. Голод и властолюбивый кулак какого-нибудь урядника или станового пристава.

На том самом «Титанике», на котором свершали миллионеры свою увеселительную прогулку, свершали наши русские евреи свое бегство от отчаяния.

Имен их мы, вероятно, никогда и не узнаем. Да разве это интересно?

«Сбор в пользу семейств погибших был в Лондоне так велик, что, вероятно, превысит нужду».

Это – в Лондоне.

А у нас как велик сбор в пользу семейств этих эмигрантов?

И смерть их не была красива и величественна. Их, конечно, отделили цепью от чистой публики, и им оставалось только визжать от отчаяния. Это неэстетично.

Какой-нибудь Мойша из Мстиславля, будь он героичнее всех Асторов, вместе взятых, что мог он сделать? Он не мог даже, подобно своему соплеменнику-банкиру, уступить свое место в лодке женщинам, детям, потому что никому и в голову не приходило предложить это место ему, Мойше из Мстиславля.

Может быть, он, умирая, мог бы сказать такие глубокие слова, что сама трехверстная океанская глубина заслушалась бы его, но кому нужны были слова Мойши из Мстиславля? Не для его слов проведен на земле телеграф и посажены газетами корреспонденты.

Судьба не украсила его смерть оперными эффектами, и в списках погибших он будет обозначен цифрой, может быть, точной, а может быть, и приблизительной. «Около полутора тысяч». Это не так уж важно даже для статистики.

Но если он понял все это и принял все это, и последний крик его не был криком проклятия, то поистине из всех погибших на «Титанике» самым великим и прекрасным героем был именно он, и только он.