Сегодня концерт в Дворянском собрании.

Вчера был в консерватории.

Завтра будет и в Дворянском собрании, и в консерватории.

И везде исполняются цыганские песни, где старые, где новые.

В особом почете старые.

Рецензенты говорят, что их «пустил в моду Лев Толстой». Вот удивился бы покойник!

А еще говорят рецензенты, что от этих песен телегой пахнет.

Легкой птичкой, воздушна, как тень,

В вальсе беспечно носишься ты…

Ну что тут может пахнуть телегой, если только героиня романса носится в вальсе не на телеге?

Всплыл на поверхность и популярный когда-то «Тигренок»:

За любовь мою в награду

Ты мне слезку подари,

И помчусь я с ней в Гренаду

На крылах моей любви.

Там я в перстень драгоценный

Эту слезку заключу.

За нее, о мой тигренок…

Как вы думаете, чем?

Своей кровью заплачу!

Представляю себе справедливое негодование гренадского ювелира!

Сидишь в концерте, слушаешь все это, и так неловко сделается, что нельзя на соседей глаза поднять. Иной раз прямо сделаешь вид, что ничего не слышал, и углубишься в рассматривание программы.

Но кругом довольны. Кричат «браво» и требуют еще хоть немножко.

Возрождение цыганского романса идет быстро. Вся старая рухлядь, давно сложенная на чердак, перетряхивается, пересматривается, наскоро латается и демонстрируется восхищенным зрителям.

Слова многих романсов до того удивительны, что прямо не понимаешь, какому чудаку могло прийти в голову написать на них музыку. С тем же успехом можно было бы переложить на музыку заборную книжку из мелочной лавочки или беговую афишу.

Недавно привелось мне слышать целую проповедь утилитаризма, прикрытого цыганской музыкой:

Что пользы чувства тратить даром?

Что пользы мрамор обожать?

Зачем любить так сильно жаром,

Сто раз «люблю» мне повторять?

Действительно, пользы нет никакой. Цыгане как лошадиные барышники хорошо это понимают.

Вытащили с чердака еще один старый романс, слышанный мною еще в детстве и еще тогда удивлявший меня. Это – знаменитый в свое время «Ах, няня, няня!».

Начинается романс от лица влюбленной девицы так:

Ах, няня, няня, что со мною?

Как наяву и в сладком сне,

Страдаю, млею, тайно ною

И вся горю как бы в огне.

В особенности поражало меня это «тайно ною».

Представлялось мне, что забилась девица куда-нибудь в уголок и ноет. Кругом все недовольны, сердятся:

– И кто это там ноет? Всю душу вытянул, чтоб ему пусто было.

И никак не могла я понять, почему это нытье девицы относится к занятиям поэтическим, о которых можно даже рассказывать в стихах и под музыку.

Дальше романс идет уже от лица няни. Воображаю, какая глупая физиономия делалась при этом у поющего этот романс бравого гусара! Петь за няньку!

Перекрестись, дитя родное!

О, то-то сказка, экий грех!

Уж верно старое, седое

Тебе мерещится… Эх, эх!

А девица в ответ:

Нет, няня, нет, он черноокий,

Высокий, статный, весь в кудрях!..

Представляете себе, какая прелесть: весь в кудрях с головы до ног, как пудель.

В заключительных словах романса девица прямо излагает перед пораженной нянькой свое невероятное, идущее вразрез всем законам природы, желание:

С восторгом жду я тайной встречи

С ним темной ночью при луне.

Вряд ли она встретится с ним при этих двух взаимноисключающих условиях. Поэтому романс заканчивается грустным аккордом.

Ах, много еще лежит на чердаках таких же поэтических историй. И у каждой истории была своя история.

Из-за этих «тайно ною» в былые времена бросали семью, разорялись, обкрадывали кассы, стрелялись, отправлялись в ссылку. Неужели вернутся опять эти поэтическо-цыганские времена?

Кажется, ни в одной стране не любят так пение, как в России. Это – что-то органическое. Достаточно русскому человеку призадуматься, как он уже начинает что-то мычать.

Русский человек напевает, когда работает, когда пьет, когда едет, когда играет в карты, когда просто придумывает, у кого бы призанять денег.

Поют маляры, ямщики, пьяные, прачки, гребцы. Не поющая прачка или не поющий маляр так же чудовищны и странны, как не поющая провинциальная барышня.

В особенности располагает русского человека к пению вода. Достаточно ему сесть в лодку, и где бы это ни случилось, в Новгороде или в Индийском океане, он после двух взмахов веслом затянет:

Вниз по матушке, по Волге…

Поют, впрочем, недолго. Обыкновенно дотянут до куплета:

На носу-у-у сидит хозяин, –

а там уже вдохновение гаснет.

Цыганские романсы имеют перед русскими песнями то преимущество, что их можно петь совсем без голоса. Одним темпераментом. А это чрезвычайно удобно в домашнем обиходе, потому что темперамент выражается произношением слов через нос и быстрым обрыванием слогов. После получасового упражнения с этим делом легко справится и грудной младенец.

Слова цыганского романса также не требуют серьезного заучивания, потому что от замены одного слова другим никто ничего не теряет. Так, например, такие слова, как «увлеченье», «забвенье», «наслажденье» и «упоенье» и даже «сомненье», несмотря на невеселую категорию этого последнего, давно уже перетасованы, как и «страданье», «лобзанье», «свиданье» и «желанье».

Ну кто вас упрекнет, если вместо «жажду свиданья» вы споете с чувством: «жажду желанья»?

Или вместо: «дай мне забвенья», прогнусавите: «дай мне сомненья».

Чем сомненье хуже забвенья, если его пропеть с надлежащим темпераментом?

Все это чрезвычайно удобно для пьяных.

Музыка несложная; хотя очень легко, начав один романс, незаметно въехать в другой. Но кто осудит? Все мы люди, все человеки.

Одна беда: расшевелятся темпераменты и во имя поэзии «забвенья» и «сомненья» посягнут на банковские кассы.

О, то-то, няня, экий грех!