Если где-нибудь случайно сойдутся вместе два писателя и один актер, то не пройдет и двадцати минут, как они примутся организовывать маленький интимный театр[227].

– Только придумаем, господа, что-нибудь оригинальное! – попросит актер.

– Что-нибудь этакое миниатюрное! – решит один из писателей.

– И непременно интимное! – закажет другой.

И потом покатятся как пасхальные яйца по гладкому желобку[228], поскакивая, попрыгивая, обгоняя друг друга, друг о друга пощелкивая, и под конец окажется, что все были сварены всмятку!

Это организовывание интимного театра стало печальным помешательством последних двух лет, и помешательство это встречается так часто, что можно в любой момент изучить его во всех деталях.

Интимнотеатромания требует, прежде всего, особого помещения. Какого-нибудь подвальчика (все они мечтают о подвальчиках) или вообще чего-нибудь такого, что бы выходило очень интимно.

Когда интимное помещение найдено, приступают к составлению интимного репертуара.

Прежде всего – танцы, танцы и танцы. Разные танцы. Босотанцы, мимотанцы, мимобосотанцы.

Потом – пантомимы.

Мимопластика, мимодрама, меломимодрама.

Каждая пьеса должна продолжаться не больше двенадцати минут. Дольше двенадцати минут зритель не вынесет. Потребует деньги обратно.

Затем – совершенно новый трюк, надоевший уже два года тому назад, но тем не менее необходимый – стерпится-слюбится, – заключающийся в том, что актер проходит на сцену мимо публики.

Мимоходопластика или, что еще лучше, мимоходобосопластика.

Затем – последнее слово современной сцены – кинематограф, изображающий под звуки невидимой арфы похождения Глупышкина в курятнике.

Хорошо также – это мечта всех антрепренеров, – чтобы авторы сами исполняли свои произведения, как Ведекинд[229].

Этот номер всегда удачен. Потому что если хорош, то хорошо, а если скверен, то еще лучше, потому что скандал всегда интересен.

Вырастают интимные театрики как мелкий груздь после парного дождичка. Мало-помалу собирают себе и потребителя.

Пузатый биржевик, весь день рыскавший по делам, дремлет в опере.

Вдруг очнувшись от гулкого удара тарелок и барабана, с удивлением прислушивается и подталкивает соседа:

– Что за черт? Что они там, пьяны, что ли? Чего они марш из «Фауста» жарят?

– Да ведь это опера-то «Фауст» и есть, – успокаивает сосед. – Мы ведь с вами на «Фаусте» сидим.

– То-то я слышу! Вот оно что! А я уж думал, что хватили малость.

Этот биржевик больше в оперу не пойдет. Он пойдет в театр интимной окрошки. Там ему будет хорошо.

Сначала припугнут его д-р-р-рамой.

Кто-нибудь кого-нибудь зарежет скоро, лихо, чтобы не дольше пятнадцати минут; скорее, чем быка на скотопригонном дворе. Да не просто, а с психологией, которой на скотопригонном дворе нет.

Не успеет биржевик как следует посопеть носом от сочувствия к трупу, как его уже щекочут, как павлиньим перышком за ухом, развеселым фарсиком.

Не успеет успокоиться его распрыгавшаяся диафрагма, как на сцену уже сервируют облагораживающую душу мимопластику с настроением. Музыка, арфа, не хуже, чем для Глупышкина в курятнике.

Потом опера с коготок, потом комедия с коготок и кинематограф – «Сбор орехов в северной Гвинее» под музыку из «Лоэнгрина».

Биржевик доволен. Его забавляют как грудного ребенка, без передышки.

– Улю-лю! Агу! Агу!

– Сорока-ворона кашку варила (ага! интересно). Этому в ложечке, этому в чашечке, этому в поварежечке!

– Идет коза рогатая, бодатая, забодает, забодает (ага! страшно!).

– Тут пень, тут колода, тут высока изгорода, а тут ключевенька води-ичка!

И пощекочут под ложечкой.

Это ли не искусство!

Одна беда: с каждым днем все труднее и труднее становится разыскивать подходящие пьесы.

– Напишите что-нибудь! – пристают к писателям. – Что-нибудь такое интимное, на десять минут! Ну неужели же это так трудно? Какую-нибудь пародию или что-нибудь психологическое вроде Шницлера.

И писали.

Сначала писали пародии, потом психологическое вроде Шницлера.

В пародии осмеивали сцену, актеров, драматургов, режиссеров, суфлеров и театральных плотников. Выворачивали театр наизнанку, чтобы видно было, как актер одевается и как суфлер лезет в будку.

В психологических пьесах писали про Арлекина и Коломбину до того много, что если бы вышло приказание от начальства высечь каждого десятого арлекинного автора, то неблагодарной этой работы хватило бы на много лет.

Наконец дожевали Коломбину и иссякли.

Тогда стали переводить.

Но переводные пьески или не нравились цензорам, или были длинны. Стали их переделывать – выходило так глупо, что у публики стекла в биноклях лопались.

Один зритель после мощно-сокращенной пантомимы спросил у соседа объяснения:

– Это что же такое было?

– Да как вам сказать?.. – замялся тот. – Это, верно, просто так, игра слов.

Тот и успокоился. Раз игра слов, да еще в пантомиме, так уж где ж тут разбираться?

Видя, что дело насчет репертуара плохо, за работу принялись сами актеры. На что драматург никогда не дерзнет, то актеру как с гуся вода. Ему никто лыка в строку не поставит. Он ведь не специалист. Он – дилетант. Да и вся суть в том, чтобы как-нибудь склеить вместе несколько танцев. Не беда, если это будет древнегреческий кордакс со вчерашним матчишем. В тексте должен заключаться только предлог для танца, и притом того именно танца, который наиболее охотно и удачно исполняет премьерша театра.

Один драматург сказал как-то в присутствии танцующей актрисы, что задумал пьеску из времен Александрии третьего столетия и в пьеске этой будет знаменитый танец той эпохи, описанный Лесковым, – танец «Оса».

– Ну что ж, – сказала на это актриса. – Александрия так Александрия. Могу и Александрию протанцевать. Только уж вы, пожалуйста, вставьте туда польку и куплеты гимназиста с гимназисткой. Иначе я не согласна – это мой лучший номер.

Драматург испугался и сбежал. Но кто-то, кажется, написал все-таки александрийский танец гимназиста с гимназисткой.

А если еще не написал, так напишет на этих же днях. Потому что времени терять некогда, репертуар нужен, и биржевик не ждет. Он уже пообедал, а где же прикажете ему переваривать свою пищу? В балет ехать нельзя: во-первых, билетов не достать, а во-вторых, теперь о балете стали писать такие вещи и таким слогом, что спроста туда и не сунешься.

Один простодушный человек даже перепугался не на шутку.

– Господи! – говорил он. – Слыхали вы, что у нас в Мариинском делается? Там, говорят, Карсавина литургию служит. Ей-богу – в газетах писали. И как это позволяют, ума не приложу!

И пошел на интимную меломимобосопластику.

Да будет она ему пухом.