Пока не требует поэта…

Всякий скандал в писательской среде возбуждает в публике столько волнений, толков и пересудов, что прямо диву даешься.

Вообще, отношение публики к писателям какое-то удивительное, почти суеверное.

Если сгустить это отношение, то получится такая картина: писатель живет на высотах и учит.

Больше о нем ничего не должно быть известно.

Если узнают случайно, у какого портного заказывает писатель платье и у какого мясника покупает говядину, это уже бросает на него какую-то тень, которую, хотя и приходится простить ему, потому что ведь и он человек, но, с другой стороны, лучше было бы, если бы этого печального факта с портным и мясником совсем не было, потому что досадно, что и он человек.

– Читали вы последний рассказ Икса? Правда, какая прелесть!

– М-да, читать-то читал, но вы знаете, какое совпадение – ведь его жена, оказывается, была в институте вместе с моей сестрой. И, говорят, дура была ужасная и обжора.

После этого рассказ Икса нравится уже меньше.

Потому что какой же Икс учитель жизни, раз у него жена – дура?

А писатель, по святому убеждению публики, непременно должен быть учителем жизни.

Относиться к литературному произведению просто как к явлению из области чистого художества не многие соглашаются.

«Мне очень понравился ваш последний рассказ и очень меня растрогал. Только объясните мне, пожалуйста, какая в нем идея – я не совсем понял».

Так сплошь и рядом пишут читатели в своих письмах к автору понравившегося им произведения.

«Хохотали до упаду, читая ваш диалог двух старух. Как вы все тонко подмечаете. Но нам кажется, что, может быть, здесь есть еще какая-нибудь аллегория. Объясните нам, пожалуйста».

«Понравилась», «растрогался», «хохотал до упаду», но при этом нужна непременно еще и «идея» или хоть «аллегория». Потому что раз ты писатель, так изволь учить.

Был Толстой – пророк и проповедник, – спрашивали у него, как жить, и узнав, бросали все и шли за ним.

Но – срам и стыд! – вы думаете, что Вербицкая не получает писем с мольбами указать человечеству пути жизни?

А учение у Вербицкой очень сложное и трудное. Что-то вроде того, что девица, которой угрожает наследственное помешательство, может иметь несколько счастливых романов одновременно, но ребенка своего, чтобы тому не грозило наследственное помешательство, должна воспитывать на средства постороннего еврея, которому тоже грозит наследственное помешательство.

Если тут трудно разобраться, то уж, во всяком случае, не моя вина. Это учу не я, а Вербицкая.

При всей сложности ее учения, требующего наличности двух наследственных помешательств и добродушного еврея, у Вербицкой множество последовательниц среди учащейся молодежи. Я думаю, что Вербицкая келейно разрешила желающим отбросить оба помешательства как элементы в ее учении несущественные.

Но не в Вербицкой дело. Она, во всяком случае, писательница с определенной физиономией, которая может нравиться и не нравиться, но мне недавно пришлось натолкнуться на такой трогательный пример читательской доверчивости, что я даже умилилась душой.

Один начинающий юморист, молоденький студент, напечатал в каком-то журнальчике смешной рассказ, что-то вроде «Тещи с флюсом».

Через два дня получает он прочувственное письмо от какого-то старого архитектора, который просит автора «Тещи» научить его, как жить, помочь его семье разобраться в сложной истории. Жена его сына очень легкомысленна и хочет изменить своему мужу, и вот вся семья надеется, что студент, сочинивший «Тещу», сумеет отговорить молодую женщину от ее порочного намерения. Умоляют его согласиться и назначить час, когда они могут прислать к нему заблудшую душу для собеседования.

Студент был и смущен, и польщен, бегал со всеми советоваться и совсем не знал, что делать. Наконец решил, что он не имеет нравственного права отказывать в духовной поддержке взывающему к нему человечеству. Принял даму, пожурил ее немножко.

– Как же это вы так? А? Мужу-то ведь нехорошо изменять. Это, знаете, свинство. Вы уж, пожалуйста, того… не изменяйте! А?

Дама была очень пристыжена, увидя разверстую перед ней бездну, и так притихла, что сам муж приезжал благодарить. Положим, дама воспользовалась этой отлучкой мужа и сбежала с его же товарищем, но уж это вина не студента-юмориста. Его упрекнуть не в чем – он сделал все, что мог.

Может быть, все это происходит оттого, что русская публика очень избалованна, что наши лучшие писатели одновременно являлись и лучшими русскими философами. Отсюда и требование к писателю: не только расскажи, но и научи.

Я представляю себе отношение английского общества к своим писателям. Англия – увы! – литературными талантами не избалована и уже столетия сидит без великих писателей. А если бы Конан-Дойль вздумал изображать из себя учителя жизни, повел бы моральную пропаганду или принялся за подвиги аскетизма, то, наверное, получил бы такого бокса от благородных английских джентльменов, что, оправившись, немедленно вернулся бы к родному детективу навсегда и бесповоротно.

Многие великие писатели протестовали против одноименной клички как для них, так и для маленьких пустых беллетристов. К сожалению, этого исправить нельзя. У них у всех одно орудие – слово. И орудие это служило одинаково как для мудрости Экклезиаста, так и для:

Сам знаешь, видь,

Не гришно любить

цыганского романса.

Кроме того, можно быть превосходным писателем и поэтом без малейшей учительской тенденции. Почему именно к литературе встречается такое практическое отношение? Это, пожалуй, напоминает покупателя в мелочной лавочке, который требует, чтобы на карамельной бумажке были еще и советы напечатаны:

– Хлеб-соль ешь, а правду режь.

Или:

– Не все то золото, что блестит.

Этак выйдет, что за ту же копейку и вкусно, и назидательно, и приятно, и полезно.

Зачем мы должны приходить в отчаяние, если писатель, произведения которого нам нравятся, учинил скандал? Его вещи от этого хуже не станут.

Ведь не приходит же никому в голову ломать прекрасное здание только потому, что построивший его архитектор был пьян в прошлую субботу.

Почему мы не требуем от писателя, чтобы он непременно хорошо пел или умел вышивать гладью?

Каждый дает человечеству что может.

Только жизнь подвижников должна быть известна всем. Человек же, сунувший нос в обиход любого писателя, всегда останется разочарован и недоволен. Потому что у подвижников «житие», а у писателей, во всяком случае, простое «житье-бытье».

Сколько картежников оправдываются тем, что, мол, и Достоевский был игроком.

– Милые мои! Будьте сначала Достоевскими, а потом мы вам, может быть, и фальшивые векселя простим!

Лучше было бы, если бы они совсем не знали, что Достоевский был игроком, и уж, конечно, умнее было бы, если бы, зная об этом, понимали, что не игрок написал «Братьев Карамазовых», а автор «Братьев Карамазовых» был игроком.