Если человеку совершенно нечего делать и обстоятельства при этом сложатся благоприятно, то он делается другом литературы.

Благоприятность обстоятельств выражается в том, что он случайно познакомится с каким-нибудь писателем, критиком, поэтом, журналистом или, на худой конец, хоть с кем-нибудь, кому случается бывать в литературных кружках.

Обязанности такого друга литературы заключаются в посещении всех лекций, рефератов, собраний, клубов и ресторанов, где бывают литераторы.

Права друга литературы не велики: он может позволить себе называть за глаза Куприна Сашей, Леонида Андреева – Андрюшей, а покойного Толстого – просто «наш старикан».

Как видите, тут далеко не уедешь. Права чисто духовного свойства, как их учтешь? Обязанности же бывают порой очень тяжелы, утомительны и стоят много денег. Человек, несущий знамя друга литературы, часто вступает на путь самопожертвования.

Сколько таких несчастных со скрежетом зубовным удерживают себя от зевоты на скучном литературном собрании; неестественно распяленные глаза их краснеют и слезятся.

– О, если бы зевнуть! О, один только раз, как следует, смачно, глубоко, у-а-ух!

Но нельзя. И они делают вид, что живо интересуются чуть доносящимся бормотаньем с эстрады.

– Кто это говорит? – таинственным шепотом справляется друг литературы у жены.

– Не знаю!

– Гм… А о чем же он говорит?

– Не слышу!

– Тогда не за чем было и тащиться сюда! – строго шипит друг. – Сидела бы дома, если ничего не понимаешь.

Обиженная жена демонстративно уходит, а друг сидит до конца и, в ужасе замирая, думает:

– Господи! Я, кажется, захрапел. Боже мой! Только бы не захрапеть! Ах, только бы не захрапеть. Все остальное – пустяки.

Один самоотверженный друг литературы отправился однажды вечером слушать, как актриса будет читать пятиактную драму собственного сочинения.

Актриса, женщина со смекалкой, заманивала к себе слушателей, обещая, что будут присутствовать настоящие, крупные писатели.

Крупные писатели к актрисе не пошли, а собралось человек сорок друзей театра. Все они обиделись друг на друга, потому что каждый думал, что если он один будет среди толпы настоящих писателей, то и сам будет выглядеть как настоящий писатель.

– И это она называет литературным обществом. Не понимаю, как она смела меня сюда приглашать!

Но менее опытные еще надеялись, что среди этой зевающей толпы, может быть, зевает и какой-нибудь настоящий писатель, которого неопытный в литературе человек еще в лицо не знает.

Во время чтения пьесы один из таких неопытных, примостившийся в уголке за печкой, неожиданно для себя крепко уснул. Голова свесилась набок, воротничок врезался в шею, и от всех этих неудобств бедняга вдруг захрапел так неистово и громко, что сам от своего храпа проснулся и вдобавок спросонья дико заорал и вскочил с места.

Все всполошились, хозяйка прервала чтение.

Несчастный бессмысленно озирался кругом и вдруг понял, что с ним случилось, и от страха заорал еще громче.

– Что же с вами? Чего вы кричите? – спросила хозяйка.

Тогда он мгновенно взял себя в руки и выпутался:

– Да! Да! Я кричу! Я кричу потому, что весь тон вашей великолепной пьесы построен неправильно. Кричу и буду кричать.

Все испуганно молчали.

– Буду кричать, потому что мне это тяжело. Если бы вы были актриса, вы бы поняли, о чем я говорю.

– Да ведь я же актриса! – растерялась хозяйка.

– Простите, это – ляпсус языка. Я хотел сказать: если бы вы были драматургом…

– Да ведь я же – драматург! – чуть не заплакала хозяйка.

– Все равно – мне очень тяжело. Вы написали такую прекрасную вещь и так варварски с ней обращаетесь, что я… должен уйти.

И он ринулся к выходу, натыкаясь на мебель и наступая на ноги.

А оставшиеся подкорчили отдавленные ноги и долго завистливо думали:

– А малый-то далеко пойдет.

Среди друзей литературы бывают и женщины. Их роль очень тяжела.

Мало того что они должны изнывать на собраниях и чтениях – они должны во что бы то ни стало очаровывать.

– Писатель Оливкин сказал про меня вчера одному господину, что у меня жестокая красота! – сюсюкает женщина, друг литературы, косясь одним глазом в зеркало.

– Оливкин? Кто же это такой?

– Как? Вы не знаете писателя Оливкина?

Потом выясняется, что писатель Оливкин работает в маленьком листке[223] и работа его заключается в скромном нализывании марок на редакторские письма.

Больше всего страдают от друзей литературы актеры на премьерах. Выступая первый раз в новой пьесе, они особенно нервны и чутки. Посмотрят в дырочку занавеса на публику и отшатнутся со стоном:

– О-о-о! Опять эта длинноносая харя в третьем ряду! Уберите эту харю – не то я роль провалю!

Автору тоже не по себе.

– Я, – говорит, – совершенно не могу таким образом понять, удалась мне пьеса или не удалась, имела она успех у публики или не имела. На первом представлении сидят вечно те же самые рожи! Они перехватывают билеты, они не дают настоящей, свежей, широкой публике никакого доступа на первые представления, и мне кажется, будто я написал пьеску для домашнего спектакля. Стоило стараться!

На другой день друг литературы рассказывает своим друзьям из простой земной сферы:

– Видел вчера Мишкину пьеску.

– Хороша?

– Как вам сказать… В ней совершенно отсутствует излом мистической отрешенности верностильного лицедейства.

Друзья, освещаясь лучами чужого светила, разносят по городу:

– Пьеска-то провалилась! Да и не мудрено. В ней, понимаешь ли, ни на грош, понимаешь ли… Ну, как его… Все, понимаешь ли, излом и лицемерство. Страшная дрянь. Его, говорят, студенты бить собираются.

Личность, прослужившая в друзьях литературы года два, приобретает смелость и начинает советовать:

– Отчего вы роман не пишете? Вам нужно роман писать, ей-богу. Уж я вам говорю!

– Отчего вы ни разу фарса не написали? Вы непременно должны написать хороший фарс.

– А! Николай Петрович! Читаю, читаю ваши вещицы с удовольствием. Очень недурно!

– А! Федор Иваныч! У меня для вас чудная тема есть. Слушайте. Один молодой человек влюбился в одну барышню, а она его не того-с, не любила, и вдруг возьми да и выйди за другого. А? Как вам нравится? Я как услышал, так сразу и подумал: вот тема для Федора Иваныча. Ну вы, конечно, там расцветите все это по-своему, на то вы и писатель. Мое дело – тему дать. Я потом еще что-нибудь для вас придумаю.

– Да нет, мерси, зачем же, вы не беспокойтесь…

– Ну, чего там. Я рад. Мне это очень легко дается. Знаете… «У жизни в лапах»?[224] Это ведь на мою тему написано. Сижу я как-то за обедом, смотрю на жену и думаю: «Постарела, матушка, оттого и бесишься». Прихожу вечером в театр – и что бы вы думали? – играют пьесу на эту самую мою тему. Тысячи народа аплодируют и не подозревают, чья это тема!

* * *

Кто хочет видеть друзей литературы, пусть посвятит несколько вечеров: один – на лекцию, другой – на собрание, два – на премьеры и десять – на ужины в литературных ресторанах.

И там, если будет приглядываться внимательно, то поймет все и, если может, простит.