Жарко.

Сколько градусов – неизвестно. Одни говорят – двадцать пять на солнце; другие, субъективисты, – что сорок восемь в тени.

Все правы, потому что ни с кем не хочется спорить.

Вообще, разговаривают мало и вяло. Все городские дела и события давно забыты. Они так далеки и неинтересны.

Что было неделю тому назад, когда я уезжала из Петербурга, даже вспомнить трудно. Какие-то прокравшиеся интенданты[219], что-то в этом роде. Эти интенданты были моим последним впечатлением, последним цветком культуры в моем прощальном букете.

Здесь интендантами не интересуются. Здесь свои интересы, горячие и захватывающие.

Вчера, например, Матрунькина Матрешка видела, как сивая корова ела гриб-боровик. А? Как вам это понравится! Раз корова ела, значит, грибы есть. А почему же в таком случае девки-лентяйки не приносят их на продажу?

Вопрос этот так и остался невырешенным и волнует все общество в продолжение двух дней. Ни о чем другом ни думать, ни говорить невозможно.

На третий день, чтобы хоть несколько успокоить разгоряченное воображение, подают к ужину прошлогодние маринованные рыжики. Помогло.

Мухи жужжат, гудят как эоловы арфы, лезут в варенье, в рот, в нос, в чернильницу. Если уснешь днем, то снится, что провалился в пчелиные соты; если ночью – то снится, что гудит локомотив, и чувствуешь, что опоздал на поезд.

Днем хорошо усесться поуютнее где-нибудь в гостиной, выбрать квадрат на обоях и сосчитать, сколько на нем сидит мух. Потом на двух соседних квадратах. Потом сложить и вывести среднее число. Потом хорошо также разделить мысленно весь дом на такие квадраты и подсчитать, сколько в нем может быть мух. Тут уж без карандаша трудно обойтись, так что советую попросить у всех по очереди карандаш и бумагу и приняться за работу где-нибудь на террасе у чайного стола, чтобы все могли видеть, что вы и летом занимаетесь сложной умственной работой. Пусть завидуют вам и уважают вас, и ставят в пример детям. Считайте подольше, потому что все равно делать нечего, а времени много, и никто за ним не следит и не считает его.

– А какой сегодня день? – спросит кто-нибудь случайно, просто для того чтобы отвлечь внимание общества от четвертой тарелки земляники, за которую он принимается.

– Пятница, – ответят ему.

– Нет, вторник.

– Нет, пятница. По вторникам мороженое было, а в среду Василий Андреич собирался в футбол играть, а вчера ровно ничего не было. Значит, сегодня пятница.

– И вечно ты споришь! Василий-то Андреич, я думаю, накануне мороженого играть собирался, а не на другой день. Прямо даже противно слушать.

Время и в более мелких своих мерах тоже не пользуется особым вниманием.

– А любопытно было бы узнать точно, который теперь час?

– Вот в субботу приедет часовщик, тогда и узнаешь. А теперь, верно, часов шесть.

– Как же шесть, когда мы в шесть часов обедали.

– Ну значит, раньше пообедали.

– Как же раньше пообедали, когда, наоборот, позже завтракали.

– Ну значит, позже пообедали. Чего ты пристал?

Время до такой степени не в почете, что даже никто не удивился, когда заспанный гимназистик спросил как-то:

– А который теперь год?

– 1911!

– До Рождества Христова или после?

– Тьфу!

Когда уж очень больно почувствуешь, как низко опустился, приятно пойти под большую старую-старую вербу, увенчанную гнездом с длинноносым аистом, и подумать обо всем оставленном в центре культурной жизни.

Нужно сидеть тихо, думать сосредоточенно, стараться отрешиться от грибов, земляники, простокваши и прочих бренностей. Тогда со всею яркостью выплывет перед вами последний цветок, последнее впечатление – интендантский процесс.

Что-то они, бедненькие! Как-то они там. Сидим мы здесь, отделенные от железных дорог с одной стороны шестьюдесятью верстами, с другой – целой сотней, газет не читаем, ничего не знаем.

Может быть, уже шагают болезные наши интендантики вдоль по Владимирке. А может быть, оправданы, и народ венчает их лаврами. И суд извиняется за нескромные вопросы, которые так беспокойно предлагал им.

Суд в нашей мирной русской семье играет роль какого-то enfant terrible[220]. То удивляется, зачем полиция берет взятки. То, зачем интенданты принимают подарки. Ужасный этот enfant terrible! Ведь говорят ему русским языком, что не взятки брали, а просто благодарность принималась.

Выражать же благодарность можно всякими способами и приемами, какие человеку пожелаются, и всякий способ и прием должен быть поощряем, потому что благодарность есть чувство высокое и отличает людей с хорошей душой.

Выразите ли вы охватившее вас чувство благодарности поцелуем, или словесным восторгом, или денежным подношением – как осудишь вас? Выразили как умели!

Ставят в пример немецких чиновников, которые-де никакой благодарности не признают. Но дело в том, что у них за последние годы очень развился патриотический дух, а вместе с ним и сознание долга. Есть уверенность в прочности и долговечности всей сложной машины, в которой работают.

У нас все живут как-то «пока». Интендант грабит, полицейский грабит, все это так обычно, просто, о чем тут говорить? Или вы хотите, чтобы интендант думал о государственности и утирал слезу умиления, сознавая себя колесом великой машины, в то время как ему в укромном уголке на черной лестнице подрядчик сует две катеньки[221] в руку!

Честное купечество, сдававшее гнилой товар, тоже не бредит Мининым и Пожарским.

– Пока можно поднадуть, пота́ и поднадуем. От трудов праведных не наживешь палат каменных.

– Пока еще жить можно!

Действительно, господа, почему интенданту не взять взятки? Войдите вы в его положение!

Где-то кем-то заведено да еще такое приятное обстоятельство, что нужно деньги брать. Ну разве это не счастье для бедного человека!

Жизнь такая маленькая. Как блюдечко с вареньем. И ползают по этому блюдечку интенданты с родственниками и единомышленниками. Добрый Боженька послал вареньица.

Есть там, за блюдечком, какой-то большой мир с разными злыми словами: «долг», «совесть», «закон».

Но мухам-то какое до этого дело? У них один закон – закон природы. Родился, сожрал все, что мог, и капут.

А спрашивать у интенданта: «Зачем вы взяли взятку», так же жестоко, как обрывать крылья у мухи.

Ведь единственное, что может интендант ответить, подняв на мучителей свои голубые глаза, это:

– Если бы я не взял, то взял бы другой, а меня бы выгнали.

Счастливая страна, принцип которой: если не хочешь быть счастливым – уходи от нас.

Подумайте об этой стране и, если в вашей комнате не слишком много мух, постарайтесь увидеть ее во сне.

Может быть, действительно, она скоро будет нам только сниться!..