До сих пор еще говорят о деле Недоноскова[211].

Конечно, отчасти это объясняется тем, что пока еще не появилось новое дело. Мы за последние годы так привыкли к разным делам: то дело Тарновской, то Ольги Штейн, то Гилевича, то Рейнбота[212]. Совсем стали деловым народом.

Но большую роль в интересе к делу Недоноскова играет и то, что здесь произошла драма на любовной подкладке. Мы вообще очень любим поговорить о любви, а тут такой удобный предлог. И главное – то, что, говоря о чужом романе, можно высказать свои взгляды на любовь, а ведь каждому кажется, что для всех чрезвычайно важны и интересны его любвеощущения.

В разговоре о чужом романе всегда одно действующее лицо подвергается осуждению, а другому сочувствуют и становятся на его сторону.

В деле Недоноскова с одной стороны – невинно убиенная красавица, с другой – изнервничавшийся ревнивец. Не ясно ли, на чью сторону романтичнее перейти?

– Ах, красота – это страшная сила!

В особенности за последнее время поклонение красоте достигло у нас прямо древнегреческих размеров.

Ведь возмущались же многие, зачем обвинили Рейнбота, «красавца Рейнбота!» Относительно полковника Короткого[213] все совести были удовлетворены, потому что в газетах написали, что у него плохая фигура.

Но «красавец Рейнбот», которому какие-то темные личности подносили презенты с надписью: «красивому», – как можно быть к нему строгим?

И народ требовал оправдания Рейнбота.

И чего же тут удивительного? Ведь оправдали же судьи Фрину[214], когда она предстала перед ними обнаженная.

Обнаженным – вернее, разоблаченным – предстал и Рейнбот. И вдруг – такая строгость!

Как можно!

Итак, в виду того, что «красота – это страшная сила», нам, конечно, интереснее сочувствовать Железновой.

Если бы она осталась жива, ее, наверное, пригласили бы в Париж в какой-нибудь маленький театрик, где выступали в свое время Маргарита Стенель[215], герцогиня Шимэ[216] и прочие героини скандалов и процессов.

Разве мало было желавших полного и почетного оправдания Тарновской? А уж что, казалось бы, прозаичнее убийства с целью наживы. Где на сцену являются деньги, там мы немедленно и безвозвратно из туманной области лунной романтики выплываем в сторону простой, ясной и безжалостной математики.

Когда застрелился кто-нибудь от несчастной любви, никто не говорит про него: «Как он умел глубоко чувствовать, какой это был интересный человек». А про ту, которая привела его к смерти, непременно скажут. Скажут:

– Посмотрите, какая интересная женщина! Вон та, с зеленой вороной на шляпке.

– Ну что вы в ней нашли? Ничего особенного.

– Как ничего особенного! Из-за нее, говорят, кто-то там застрелился или повесился. Очень интересная!

– Да, в ней действительно есть что-то такое… И зеленая ворона очень оригинальна, заставляет призадуматься.

А ведь дело, в сущности, вовсе не в даме с зеленой вороной, а в особом душевном складе любившего ее человека, и чем пустее, глупее и примитивнее голова под зеленой вороной, тем больше должна она удивлять и мучить, и сводить с ума полюбившего.

Женщина, все время втайне раскидывающая умом, как бы ей раздобыть деньжонок, всегда кажется влюбленному в нее очень загадочной.

Весь вечер сидя у ее ног, он декламировал ей стихи Бодлера, а ночью она открыла свою дверь другому, которого она даже не любила. Разве это не загадочно?

Но в том-то и беда, что влюбленные рассказывают, сколько глубины и красоты содержит поэзия Бодлера, вместо того чтобы поговорить о том, что рубль содержит в себе два полтинника, пять двугривенных, десять гривенников и ровно двадцать пятаков.

Какой тут Бодлер, когда на голове зеленая ворона?

Разве не покажутся загадочными глаза, которые в самые поэтические минуты сохраняют какое-то нездешнее, не соответствующее случаю выражение?

Попробуйте когда-нибудь в концерте, слушая «Лунную сонату», все время мысленно повторять одну и ту же фразу:

– Четырнадцать рублей сорок восемь копеек.

После второго отделения вы уже окажетесь вполне загадочным существом даже для самых близких вам людей.

Никто так не умеет устраивать свои делишки, как женщины с неземными глазами. Конечно, бывают и у них просчеты и прогары. Но что за беда, если человек огорчится, измучится, даже застрелится. Ведь под зеленой вороной незыблемо установлено, что в рубле ровно пять двугривенных и двадцать пятаков.

Отсюда – загадочная холодность многих красавиц.

Я знала одну такую красавицу. Ее муж, молоденький акцизный чиновник, только что застрелился, не преодолев загадочности своей жены, которая у всех встречных занимала деньги на покупку свежей зеленой вороны.

Молодая вдова, опустив длинные ресницы, целые дни читала Ната Пинкертона[217]. Шерлока Холмса она не любила. «Шерлок» был для нее слишком тонким и изощренным по своей художественности произведением.

Когда я подошла к ней со словами участия (как-никак, а если муж застрелился, так ведь уж это не назовешь масленицей), она подняла на меня свои прекрасные синие глаза, такие скорбные и чистые, что мне стало стыдно, как могла я поверить злым сплетням о ней.

Она долго-долго смотрела куда-то, словно не видя ни меня, ни земли, ни жизни. И вдруг кротко спросила:

– Скажите, вы не знаете, что, в Ницце кокотки очень много зарабатывают?

Вот о чем она думала! А я, чтобы не нарушить ее нежной мечтательности грубыми земными словами, не решалась даже пригласить ее к себе пообедать.

Это произвело на меня такое страшное и дикое впечатление, как если бы лилия вдруг показала мне кукиш. Извиняюсь за грубость своего сравнения – но это было именно точь-в-точь так. Я даже испугалась и, ничего не сказав, вышла на цыпочках из комнаты.

Это была очень интересная женщина. Уж если она меня так потрясла, то что же делалось с влюбленными в нее мужчинами! Ведь от такой загадочности нехотя повесишься.

Как странно раскрываются на суде все такие романтические истории. Таинственные призраки разбегаются от самой простой керосиновой лампы.

Какая-нибудь нянька Мавра, кухарка Лукерья, дворник Прохор говорят так просто:

– Брала деньги и с того, и с другого, и с этого. А четвертый дал больше всех – вот она с ним и ушла.

И странно, что можно стреляться, стрелять, умирать и убивать при наличности такой простой математической задачки для младшего возраста на первые два действия: сложение и вычитание.

Зачем требовать, чтобы попугай вдруг заговорил с вами «от себя»?

Голова под зеленой вороной знает твердо и незыблемо, что в рубле ровно двадцать пятаков.

По-моему, довольно с нее и этого.