Ходят слухи, что с осени возникнут два новых детских журнала. Один – специально юмористический, другой – всего понемножку.

Зачинатели этих новых детских журналов в точности еще не уяснили себе физиономии будущих своих детищ, но все говорят с одинаковым стоном:

– Только чтобы не было ничего общего с «Задушевным словом»[205].

– Только бы не было ничего общего с «Тропинкой»[206].

Это Сцилла и Харибда, между которых должен благополучно проскочить новый детский журнал.

«Задушевное слово» детям, в сущности, очень нравится, и поэтому оно опаснее.

«Тропинкой» ребенок не зачитается.

Одна школьная учительница рассказывает, что дала детям «Тропинку». Дети прочли, вернули и сказали сурово:

– Ты, смотри, больше нам эту книжку не давай!

И было в их голосе что-то такое решительное и угрожающее, что сконфуженной учительнице больше никогда и в голову не приходило угощать детей «Тропинкой».

С «Задушевным словом» дело обстоит иначе. Там пишет свои увлекательные детские повести детская Вербицкая[207] – г-жа Чарская[208].

Произведения ее очень плохи и очень нравятся детям, вероятно, потому, что у детей вообще очень плохой вкус. И мало того, что плохой, – он какой-то такой странный и для взрослых людей непонятный, что, при самом сильном желании подделаться к нему и угодить ему, сделать это чрезвычайно трудно.

Для этого нужен какой-то специальный не талант, а склад мысли.

Теперь основатели новых детских журналов совершенно запутались между двумя лисицами, за которыми должны гнаться: польза или развлечение.

Должен ли журнал развивать ребенка и представлять ему то, чем он занимается в школе, но в удобной, приятной и легко усвояемой форме, или же, наоборот, должен уводить ребенка в совершенно другой мир, давая радости веселого отдыха, вроде игры в мячик.

Казалось бы, что можно соединить и то и другое. Написать, например, забавный рассказик из детства каких-нибудь великих людей, слегка отметив под конец их последующую роль в истории.

Таких рассказов написано очень много. Но от робости ли перед великими именами или от неловкости лгать, хотя бы в самом милом смысле на живых людей (потому что великие всегда живы), авторы обнаруживают такую куцую фантазию, так нелепо приклеенную к настоящей биографии, что рассказы эти скорее похожи на составленное сапожным подмастерьем руководство по истории, чем на беллетристическое произведение.

«… – Сегодня у нас праздник, – сказал мальчику старый купец. – Поэтому поди в лавку и купи на два су горчицы к вчерашней говядине».

Далее следует рассказ о том, как мальчик купил горчицы и как со стариком ел говядину.

В конце рассказа прибавляется:

«Впоследствии из этого мальчика вышел знаменитый Кольбер».

Или:

«Знаменитый Жан-Батист Люлли».

Или:

«Знаменитый Карл Линней».

Для некоторых авторов даже эта говядина с горчицей оказывается не под силу. Такое яркое описание быта будущих великих людей требует слишком большого напряжения фантазии.

Поэтому пишут иногда по такой программе:

«В яркий солнечный день на скамейке сидел мальчик (бедно одетый или богато одетый, в зависимости от родителей мальчика) и задумчиво чертил на песке треугольник.

Впоследствии из этого мальчика вышел Паскаль».

А если нужно, чтоб из мальчика впоследствии вышел Колумб, то автор заставляет мальчика чертить карту Южной Америки.

А если Гутенберг – то писать печатными буквами.

Дети всего этого очень не любят. Уже самое заглавие «Детство знаменитых людей» отдает той самой скучной наукой, от которой хочется отдохнуть в свободное время. Ребенок безошибочным инстинктом лентяя чувствует, что каждый знаменитый человек вписал свою страничку в классный учебник, которую придется подзубрить, да еще и ответить.

Горячую симпатию к ним за эту их деятельность ребенок вряд ли чувствует. На экзамене по математике, вероятно, не один школьник пожалел, что Пифагор не умер в самом раннем детстве.

Но если трудно писать полезные рассказы для детей, то еще труднее приятные.

Что взрослому человеку кажется забавным и интересным, то ребенка может оставить вполне равнодушным. А то, чем зачитываются дети, взрослых приводит в недоумение.

Детские романы Олькот[209], от которых оторваться нельзя было в двенадцать-тринадцать лет, теперь прямо удивляют своей монотонностью, вялостью, полным отсутствием движения и развития фабулы. Поражаешься, как можно было прочесть хоть две странички подряд. Адрес-календарь Суворина в сравнении с лучшими романами Олькот покажется «Анной Карениной».

Но так как дети находят удовольствие в такой литературе, а вредного в ней ничего нет, то пусть себе читают. Только кто будет писать для них новые повести в этом духе? Мне кажется, что отважный писатель, рискнувший на этот подвиг, на втором же листе собственного писания умрет от беспросветной меланхолии.

Писать такой роман – дело нудное, кропотливое.

Одна семилетняя девочка показывала мне свою тетрадку, где она написала роман совсем в стиле Олькот и прочих.

В первой главе было написано, что папа, мама, дети и прислуга встали утром, напились чаю, погуляли, позавтракали, поучились, пообедали, поиграли, напились чаю и легли спать.

Во второй главе описывался второй день с совершенно такими же событиями.

В третьей главе – третий день, и так как, по мнению автора, читатель уже достаточно освоился с последовательностью занятий героев романа, то он и нашел возможным для общего удобства сокращать слова так:

«Папа, мама, дети, прислуга в. (значит – встали), п. ч. (пили чай), потом пошли г. (гулять)» и т. д.

Роман был обещан длинным, но, к сожалению, почерк у автора был очень крупный, а тетрадка оказалась маленькая.

Так иногда из-за пустяков рушатся прекрасные начинания!

Специально юмористический журнал для детей составить, пожалуй, всего труднее. Потому что в деле понимания смешного дети – самый загадочный народ. Самый смешной анекдот может оставить их вполне равнодушными, а дурацкий рассказ, как человек споткнулся и упал носом в лужу, развеселит их на много дней.

И как бы ни изощрялся и ни притворялся писатель, он никогда не сможет узнать в точности, какая именно ерунда детям больше всего понравится.

Какое счастье, что в обязанности воспитателей входит только обучать и воспитывать детей, а уж веселятся они сами, по своему усмотрению.

Потому что легче самому воспитателю одуреть до идиотизма, чем развеселить ребенка на свой лад и вкус.

Но подождем до осени. А там посчитаем цыплят и их литературу.