О них редко вспоминают, и имя их почти забыто.
Теперь случайно упомянули его потому, что умерла Варя Панина[203], так прекрасно певшая их песни.
Да и, по правде говоря, цыгане – такое странное явление в нашу культурную эпоху, и так мало нитей, соединяющих нас с ними, что немудрено и забыть о них совершенно. Никаким углом они в нашу жизнь не входят, и слышат их только в ресторанах и камерах мирового судьи.
Какую диковинную картину видела я недавно. Большой плакат с надписью: «Авиационная неделя в Петербурге». Плакат прибит на углу улицы, и около него остановился трамвай, из которого вылезают наши тусклые, прищуренные петербуржцы. И тут же около них, рядом с трамваем и «авиационной неделей», стоит вся пестрая, лохматая, блестящая цыганка.
– Дай, красавица, погадаю! Заграничные усы, посеребри ручку. Будешь таланта, будешь счастлива!
Сотни лет повторяет она эти слова, и как бы далеко ни ушло человечество, она останется на старом месте и скажет те же слова.
Мы можем слетать на Марс, можем изобрести простоквашу для полного патентованного бессмертия – цыганка встретит нас словами:
– Будешь таланта! Дай моему цыганенку сахару!
Самый последний нищий, отнимающий у собаки корку хлеба, для нас свой человек, и стоит он на одной с нами дороге, потому что в душе его, закорузлой и исплаканной, столько благородного мещанства. Он ведь не хочет глодать собачью корку. Он хочет прикопить денег, купить домишко и сына в люди вывести. Если не в ученые, так хоть в лавочники. Ну, а внуки – те могут и учеными стать, и на машинах полететь. Словом, все туда же, по той же дороге, как и мы.
Цыгане стоят в стороне. Им ни для себя, ни для детей, ни для внуков в самых лучших мечтах ничего от наших удобств и радостей не нужно. Иной жизни, чем та, которую ведут они и вели постоянно, они ни придумать, ни пожелать не могут.
О происхождении этого странного народа до сих пор ничего точного не известно.
Существовало мнение, что они – выходцы из Египта. Теперь считается вернее, что это – бывшие «чандалы», низшее племя Индии, покоренное и изгнанное благородными индусами.
И это поистине низшее племя за много тысячелетий не дало ни одного выдающегося человека ни на поприще науки, ни на поприще искусства. Живут как мухи. Родятся, пожужжат и умирают.
Даже в своем родном и единственном искусстве – пении, – кажется, не шагнули ни на шаг вперед. Их знаменитая хоровая «Урдэ» (телега), монотонная и дикая, вся разорванная вскриками и перерезанная острым свистом, наверное, пелась так же, когда они выходили из Индии. Так же скрипела их телега, и так же пели они о ней.
Останавливается табор обыкновенно верстах в двух от города, около большой дороги. Сколько дней простоят – никому не известно.
Пойдут по большой дороге пестрые женщины, по три, по четыре вместе, гадать, воровать и клянчить милостыню.
В придорожных канавах там и тут покажутся черномазые мордочки с полузвериными любопытными глазами и пыльной шерстью косматых волос.
Мужчин никогда не видно. Они как-то таинственно исчезают, точно их серьезные мужские дела не должны делаться на виду у всех.
В таборе остаются два-три сторожа, сидят у костра и куют железо. По этому гулкому железному стуку всегда можно отыскать табор в лесу.
Цыганки заходят во двор, шныряют по дачам, цепляются своими сухими черными руками с узенькими обезьяньими ладонями.
– Я тебе погадаю! В пять часов счастлива будешь! Не верь серому глазу – серый глаз мимо тебя смотрит!
Одна говорит, другая в это время расспрашивает у окружающих:
– Она тебе тетка? Сколько у ней детев? Мать жива?
И изредка вскрикивает что-то глухим гортанным звуком.
Гадальщица слушает и продолжает:
– Мать у тебе помер уже два года. У тебя пять детев.
– Неправда, – перебивает клиентка. – У меня четверо.
– Ну, когда мы говорим пять, это значит четверо, – невозмутимо объясняет гадальщица.
Предсказав всю судьбу и закончив блестящим эффектом: «Королева будешь!» – цыганка вынимает из-за пазухи корешок тростника и откусывает кусочек. Это – приворотное зелье. Каждая девка в деревне, мимо которой прошел табор, получает за пару яиц или репу такой кусочек, так что можно быть вполне спокойным относительно любовного благополучия наших крестьян.
Но не все цыганки ворожат и гадают. Некоторые просто пляшут, не затрагивая ничьей судьбы.
Зайдут во двор.
– Подай, барыня, белья, платья, серебряных денег, цыганеночку булку, я тебе станцую.
Одна начинает тихо напевать, точно муха жужжит:
Ой, батюшке, не могу,
Комар ступил на ногу…
И тут же спрашивает:
– Это чье белье висит? Твое, что ли? Дай цыганке юбку.
Комар ступил на ногу,
Ой, ой, не могу…
Либо кофту дай. Сапоги есть.
А другая тихо, почти на месте, постукивает ногами одинаково и при песне, и при деловом разговоре о юбке и кофте, не меняя темпа.
И вдруг задрожит вся плечами и грудью и бедрами, и, шевельнув бровями, тихо спросит:
– Шутишь, что ли?
Точно кто-то мучит ее и не дает успокоиться и заставляет всю так дрожать:
– Шутишь, что ли?
Вдруг сразу все обрывается, точно на полуслове.
– Посеребри ручку, – говорит певица, протягивая свою обезьянью лапку светлой ладонью кверху.
И та, которая мучилась и дрожала, мгновенно успокаивается, так и не допытавшись, шутили с ней или нет.
– Приходи завтра в табор. Завтра погадаем, спляшем. Приходи завтра! Мы здесь еще неделю пробудем.
Но если вы придете завтра – можете быть уверены, что найдете пустую полянку с примятой травой и серыми проплешинами от костров.
Ни клочка бумаги, ни рваного лоскутка, ни обглоданной кости не остается после табора.
Он снимается вдруг, до рассвета, и никто никогда не знает, куда он пошел. Точно ветром сдунет.
А на другой день хозяйки начинают кудахтать.
У одной пропала курица, у другой – белье с чердака, у третьей – платок. А иногда исчезает у кого-нибудь и целая лошадь, которую нужно искать верст за сто на ярмарке.
На ярмарке цыганам раздолье.
Цыганки гадают, пляшут и воруют, а цыгане продают лошадей, специально подготовленных для ярмарки, чем-то окормленных, чем-то опоенных, раздутых и словно пьяных.
Продавая свою клячу, цыган вскакивает на нее, ухает, держится за хвост и за гриву, точно боится, что горячий конь сбросит его. Бедная кляча, почти коровьего сложения, с торчащими лопатками и ползущим по земле брюхом, от страха и отчаяния начинает даже брыкать, к великому удивлению деревенских покупателей.
– Это конь, умный конь! – кричит цыган. – Кабы у него был язык, он бы разговаривал. Такой это конь.
Растроганный цыганским красноречием, мужик на другой день ни свет ни заря рыщет со своими кумовьями по городу, ищет цыгана, чтобы побить и деньги отобрать, потому что лошадь действительно оказывается без языка.
Но цыган не позволяет себя бить.
– Иди в суд. Я тебе при свидетелях говорил, что у ней языка нету.
Цыгане любят Финляндию. Там народ честный, а потому и доверчивый, и поживиться можно многим.
Раз зашли две цыганки в финский магазин белья. Одна стала разговаривать с продавщицей, а другая в это время быстро перебирала черной своей ручкой кружевные кофточки и лукаво косилась во все стороны.
Продавщица любезно показывала им свой товар, а когда они ушли, сказала:
– Они такие странные! Иногда придут, возьмут что-нибудь и унесут потихоньку. Ужасно странные!
А те, странные, весело гуторя, пошли с пустыми руками по большой дороге, где на четвертой версте от города, среди залитой дождем кочковатой полянки, между перевернутыми телегами сидела маленькая хохлатая девочка и, опустив ноги в лужу, мотала на коленях мокрый, грязный, шевелящийся кулек и громким, почти плачущим голосом пела:
– Иллай, лай! Иллай, лай!
Одна среди мокрой полянки.
А другой жизни для такой девочки не может быть.
В Могилевской губернии есть несколько цыганских деревень, образовавшихся еще по указу Императора Николая Павловича.
Это такие жуткие, пустые, черные деревни. Жители их хозяйством занимаются мало и с омерзением. Больше ездят по ярмаркам и разузнают насчет помещичьих лошадей. И даже, подъезжая к такой деревне, слышишь издали гулкий железный стук и видишь пламя костра. Опечаленный, опустошенный, обездушенный табор.
И есть необычайная притягательная сила в этом странном народе без земли, без религии и без времени, в этом застывшем гортанном вскрике.
Точно в начале длинного пути человеческого духа отделилась какая-то живая, протестующая часть его и осталась на месте.
Какая гигантская работа нужна была, чтобы заставить человека преодолеть отвращение к труду и к морали.
Цыгане остались свободными и душой и телом. Искренно презирают труд и не знают морали.
В этом – залог их вечной неизменности. И, может быть, через тысячи лет они все еще будут удивлять мир своей ложью и воровством, и песней, и пляской, и всей своей сказочной, грязной и пестрой и милой свободой.