Москва и Петербург с давних пор удивляются друг на друга.

Города, друг к другу близкие, поддерживающие между собой постоянные тесные сношения, часто обменивающиеся всем, что найдется лучшего в смысле артистических и художественных сил, все-таки до такой степени отличаются друг от друга, что москвича от петербуржца отличишь на расстоянии сорока шагов (дуэльный предел) невооруженным взглядом.

Москвич несколько полнее петербуржца, белый, розовый, носит бородку, и глаза у него такие, как будто он во что-то верит, убежден в чьей-то порядочности, а потому уверен и беспечен.

Платье на нем шире, чем на петербуржце, и материя добротнее, тоже потому, что душа у него спокойнее и есть расчет прожить долго и располнеть от приятной беспечности.

Петербуржец с лица желтоват, худ, брит, а если не брит, то растет у него не пушистая, как у москвича, бородка, а какая-то цветная капуста с сухарями.

Платье у него узкое, потому что пополнеть он не надеется, а материя на платье скверная, потому что петербуржец рассчитывает свою жизнь вообще на три дня – так не к чему и запасаться чем-нибудь прочным.

Москвич для петербуржца кажется столь же странным, как петербуржец для москвича.

Всякую новую моду петербуржец принимает очень быстро и целиком.

Москва сначала покобенится, потом начнет привыкать понемножку.

Посмотрит, например, москвичка на новый журнал и скажет портнихе:

– Уж больно рукава широкие. Вы мне их поуже сделайте. Уж больно юбка перетянута, вы мне ее пошире скроите. Уж больно талия коротка! Вы мне ее чуточку подлиннее наметьте.

И в результате получается платье прошлогоднего фасона. И москвичка, и портниха – обе удивляются:

– И с чего бы это? Кажется, по журналу шила.

Но все это было бы понятно и не удивляло бы петербуржца, потому что к такой определенной осторожности можно привыкнуть. Но вот при всей своей рассудительности и степенности Москва вдруг породила декадентов.

Завелся декадент в Москве как-то сразу и без всякого постороннего вмешательства. Словно от сырости.

И не в каких-нибудь истощенных культурой слоях общества, от которых всего ждать можно, а в самых коренных купеческих семьях, в мучных лабазах, квасных заведениях и бумагопрядильных фабриках.

Самые предусмотрительные люди не могли угадать, где именно и из какого гнезда вылупится декадент.

Петербург спасовал и преклонился.

Москва гордо подняла голову и с тех пор не дает Петербургу зазнаваться. Чуть что – сейчас припомнит ему:

– А кто вам декадента дал? Небось, сами сидели бы да глазами хлопали.

Теперь она, кажется, уж и сама не рада. Декаденту больше никто не удивляется. В каждом уездном городишке завелись свои декаденты, местного урожая, которые и экспортируются в большом количестве.

Деваться им некуда. Бродят бесприютные, ветром гонимые и стучатся в журналы и газеты.

Московский Художественный театр петербуржцы очень ценят, но всегда говорят «но».

«У жизни в лапах» поставлено великолепно. Поэтому «но» пришлось отнести уж к самому Гамсуну.

– Зачем, – говорят, – у него в пьесе кобра?

Кобру эту не могут простить.

Москва простила и приняла, а Петербург не может.

– И зачем Баст аргентинец? А? Скажите, пожалуйста, какие важности! Уж без аргентинца обойтись не могли.

И главное, чего уж никак нельзя допустить, это – негр.

Аргентину и кобру еще кое-как проглотить можно, но против негра Петербург восстал положительно и окончательно. Негр – это уж наглость.

– Почему, скажите, пожалуйста, я себе никогда не позволил ни одного негра? А? А я десять пьес написал, – возмущается драматург.

– Туда же нагамсунил. Кобра, Аргентина, негр! Этак и всякий напишет. А вот ты напиши, чтобы без всякой кобры было хорошо. А то изволите видеть!

Очень обижаются.

Московская гастролерша Сарра Лин тоже понравилась не больше кобры.

Москва к Петербургу тоже относится очень строго.

Как-то даже наша Савина заслужила большие порицания, зачем, играя какую-то демоническую женщину, не облагородила ее характера.

Петербургские юмористы, устраивавшие у себя много удачных вечеров, собрались было и в Москву, да и раздумали. Жутко стало.

– А ну как она, эта самая Москва, да изругает нас? Нет, уж лучше обождать пока что.

Так и не поехали.

А намерения были добрые: людей повеселить и денег нажить.

Эх, трудно жить на свете.