Часто упрекают юмористов, что они нарочно, для смеха, выдумывают всякие невероятные и дикие истории.

Говорят, что это глупо, что чрезмерное преувеличение делает рассказ нехудожественным и нежизненным.

И я всегда была с этим согласна; теперь же все больше и больше убеждаюсь, что жизнь сама выдумывает такую дикую и смешную ерунду, какая человеку никогда и в голову не придет[176].

От писательского вымысла всегда требуют жизненности и правдоподобности. Жизнь же может выделывать все, что ей вздумается, и никто ей этого в упрек не поставит и не посоветует:

– Нет, знаете, сударыня, вам это придется немножко переделать. Сами понимаете – когда же такие вещи бывают!

И вот жизнь без всякого стеснения выкидывает штуку за штукой.

Как-то в газетах было напечатано известие о том, как отец убил сына «выстрелом из хлыста». Выдолбил ручку хлыста, зарядил пулей и выстрелил в сына.

Другой раз сообщалось, что курица застрелила бабу из ружья. Баба полезла в погреб, курица за ней, зацепила крылом курок висевшего тут же ружья и убила бабу наповал[177].

Все курицу одобряли за меткость прицела:

– Этакую курицу да на японца! Наделала бы делов!

Но представьте себе, что оба эти рассказа выдумала не жизнь, а писатель. Сказали бы, что он шаржирует, прыгает выше головы, что он болен белой горячкой и что его досужее вранье нежизненно и ненужно.

В былые времена я честно передавала поразившие меня события, но к рассказам моим относились как-то подозрительно и недоверчиво.

Теперь я понимаю, в чем дело, и стараюсь всегда переделать истинное событие на вероятное.

Самая смешная выдумка жизни за последнее время – это история с Илиодором[178].

У нас все жалуются, что никто не может написать ни веселой комедии, ни хорошей оперетки, ни забавного водевиля.

А жизнь слушает и показывает:

– Вот вам! Вот вам! Хотите еще? Вот вам и еще!

Скажу одно: если бы я сама сочинила всю эту историю с Илиодором, я бы не посмела отнести ее в таком виде ни в одну редакцию.

Да и к чему?

Мне, наверное, сказали бы:

– Это уж вы отнесите в балаган; кстати, и масленица близко.

И, надо отдать справедливость, – жизнь выполнила свой водевиль на редкость хорошо. Точно по заказу.

Сначала полутоны: ропот Илиодора, заявление Синоду.

Потом нарастание: роковой обет уморить себя голодом. Потрясающая клятва.

– Небо и земля! Солнце и луна! Звезды и все светила небесные! Вас призываю свидетелями!

Ах, если бы это да переложить на музыку!

– Призываю свидетелями! И крепко слово мое, ибо инок есмь и на придачу донской казак.

Нарастание обращается в высшее напряжение. Инок и вся паства отказываются от пятичасового чая. Сидят без файв-о-клок'а!

Завещание Илиодора.

О, сколь оно умилительно! Как трогательно предусмотрел донской инок малейшие мелочи в чине почитания памяти своей.

– Проветривайте келию в каждый четверток. Крестильный крест мой лобызайте в Крестопоклонную неделю. Рассказывайте каждому, как погиб и за что. Подробно.

И последнее краткое наставление:

– Долги мои заплатите. Завещаю вам это, чтобы не ругали меня после смерти.

Мне кажется, в этом последнем пункте естество донского казака взяло преобладание над естеством инока.

– А похороните меня в простом гробе, основанием коего возьмите доски от ложа моего.

Вот уж здесь, наверное, сам завещатель пролил слезу. Чувствуется.

А далее – апофеоз.

Живая картина. Как инок и донской казак вкупе сдержали клятву свою перед солнцем, землей, луной, звездами и планетами.

Теперь наученные горьким опытом светила небесные не дадут себя так легко провести и, выступая свидетелями по донским делам, обезопасят себя контрактами с неустойками.

Конфузное дело!

И главное – сам говорил:

– Перед лицом всего мира, потому что все следят за нами!

Перед лицом всего мира, и вдруг… позавтракал!

Историческая фраза, не оправданная действием!

Какой скандал!

– Солдаты! Тысячи веков смотрят на вас с вершин этих пирамид.

Если бы Наполеон не оправдал этой фразы действием, она осталась бы не исторической, а скандальной.

Но ведь могло случиться – чего на свете не бывает, – что Синод уступил бы просьбе смиренного инока не разлучать его с паствой, и тогда Илиодор оказался бы героем, способным принять добровольно мученический венец за свои убеждения.

Но жизнь не любит пышных драм и стойких героев.

Ей больше по вкусу нелепые водевили или глупые страшные истории в стиле театра «Гиньоль».

Если бы она не боялась притупить интерес публики, она каждый день устраивала бы ружейную стрельбу кур по бабам…

В красивую цельную драму, которой уже никак нельзя избежать, она всегда ухитряется вклеить водевильный штришок. Чтобы не было красиво.

Если вы стреляетесь от благородства чувств и оставляете письмо, полное нежности, ума и поэзии, она устроит так, что, падая с простреленным сердцем, вы по дороге обмакнете нос в чернильницу и, лежа в гробу, вместо умиления и грустного восторга, на которые рассчитывали, будете вызывать подавленный смех и недоумение.

Если вы пишете письмо любимой женщине – письмо исключительной для вас важности – и напрягаете всю силу своей души, чтобы оно вышло хорошо и достигло цели, – можете быть уверены, что жизнь накрутит вашим пером таких смешных слов и аллитераций, что, узнав о них, вы сами согласитесь, что гибель свою заслужили вполне.

Если в самые лучшие и высокие минуты вы не были глупо осмеяны жизнью, не спотыкались о водосточную трубу, протягивая руки возлюбленному, не чихали, начиная потрясающую речь в собрании, не опрокидывали стакан, когда весь смысл вашего существования заключался в вашей ловкости и грации, – значит, вам везло безумно, незаслуженно, зловеще.

Зловеще везло – потому что ничто не дается даром и жизнь еще заставит заплатить за эту поблажку.

Все это очень грустно, и поэтому сугубо радуешься милому невинному развлечению, которым иногда угостит скупая жизнь.

Прекрасен и по замыслу, и по выполнению водевиль Илиодора.

Браво! Если можно, пожалуйста, еще что-нибудь в этом роде.

Пожалуйста! Ведь за билеты мы заплатили![179]