Идет процесс об отравлении Бутурлина[170] и, куда ни сунься, – все говорят об убийцах.

Больше всего возмущают всех неискренность и неустойчивость доктора Панченко.

– Как же это так! То говорит, что отравил, то – что не отравил! Так тоже нельзя!

Вообще, все считают, что у убийц должна быть какая-то корпоративная порядочность. Увиливать, лгать, кривить душой – для убийцы очень неприлично. Еще мы с вами можем при случае приврать немножечко, чтобы выйти из неловкого положения… Ну а убийца должен быть выше этого.

Правосудие того же мнения.

Вот доктор Панченко сказал, что он действительно вполне сознательно отравил Бутурлина, впрыснув ему дифтерийный токсин. Показание это записали, подписали, и, казалось бы, делу конец.

Не тут-то было.

Всем так понравилось признание Панченко, что захотелось во что бы то ни стало прослушать его еще разок.

– О доктор! О, повторите еще раз, что вы отравили Бутурлина!

Но доктору Панченко, вероятно, даже и в первый-то раз признание это не доставило особого удовольствия. Признаться один раз – еще куда ни шло, можно, да и нужно. Но повторять десять раз подряд: «Укокошил, укокошил, укокошил!» – это, пожалуй, уже просто цинизм.

Представьте себе, что вы сделали какую-нибудь самую маленькую гадость. Ну скажем, зачитали умышленно чужую книгу. Как-нибудь в дружеской беседе с человеком более или менее ваших взглядов на чужую собственность вы искренно покаетесь в содеянном, но если вас заставят сорок раз повторить это – вы раскаетесь и в том, что покаялись, и даже в том, что учинили кражу.

Панченко, наверное, думает:

– А ну вас! Вот пристали! Прямо хоть не отравляй!

Он уж и то скуки ради разнообразит свои ответы как может. То «да», то «нет», то знаменитое «после скажу». Потом, наверное, скажет, что позапамятовал.

Есть такое особое «запамятование», на которое обращают внимание только в суде.

Спрашивают у обвиняемого:

– Аким Терентьев! Не случилось ли вам сего пятого января, в три часа дня, зарубить топором крестьянина Ивана Помидорова?

– Позапамятовал.

Нигде, кроме суда, никогда ответа такого не услышишь.

Убийцы – странный народ. Всегда у них какая-то бестолочь.

То вдруг чистосердечно покается, чтобы облегчить свою участь. То возьмет слова обратно, сообразив, что участь его будет еще легче, если он совсем сбросит с себя подозрение. Затем опять выступит на сцену чистосердечие.

Какой-нибудь лихой парень устроит самое отборное преступленьице: зарежет кого надо, ограбит, приберет все в комнате, вымоется, переоденется, устроит ложные следы – словом, все будто бисером вышьет. А потом наденет фуражку и пойдет в полицию каяться. Расскажет все честно, подробно – уж укрыть что-нибудь либо солгать не возьмет греха на душу. И чего ради весь этот огород городил – он и сам в толк не возьмет.

Истовый убийца, заядлый и нераскаянный, – тот ерундит в другом духе.

Первым долгом по совершении преступления он должен идти в трактир и вести себя подозрительно. Угощать всех кругом, загадочно прищелкивать языком и приговаривать:

– Пей, за все плачу! От трудов праведных не наживешь палат каменных.

И потрясать пачкой ассигнаций.

На улице истовый убийца покупает у мальчишки-разносчика коробку спичек, дает сто рублей.

– Сдачи! Нету? Ну и не надо. Бери себе эту мел-лочь!

Испуганный мальчишка заявляет в участок, а убийца до того удивляется, когда его арестовывают, что от удивления тут же во всем признается.

Есть, положим, и упорные, которые «позапамятовали».

Если у какого-нибудь сапожного подмастерья спрашивают, откуда у него сорок тысяч, то он считает вполне удовлетворительным ответить, что он позапамятовал.

Ах, такие пустяки так скоро забываются!

Кроме того, у истового убийцы есть всегда свои, неудобные в его профессии, причуды. Он, например, ужасно любит ставить метки на свое белье, платки, портсигары, калоши, мундштуки, перчатки и прочую мелочь. Вероятно, на тот случай, что если как-нибудь что-нибудь на месте преступления обронится или позабудется, так уж сразу поймут, кому вещица принадлежит и кто здесь орудовал.

Любят они также носить с собой записные книжки и оставляют их на месте преступления вместо визитных карточек. Это очень изящно и избавляет правосудие от лишних хлопот.

Преступники высшего круга могут также переписываться шифрованными телеграммами. Не совсем, впрочем, шифрованными, вернее – просто загадочными.

Составляются они, обыкновенно, очень хитро, но даже грудной младенец, если бы ему прочли такую телеграмму, понял бы сразу, что дело нечисто.

Телеграммы эти составляются по следующему принципу: все ясно, кроме одного пункта. Например, один мошенник хочет телеграфировать другому:

«Зарежь ножом Петухова».

Он составляет фразу так:

«Сделай кое-что с Петуховым посредством ножа».

Или так:

«Зарежь кое-чем Петухова».

Или же, наконец:

«Зарежь ножом известного тебе Пехондроса»[171].

Отправитель думает, что это очень тонко, и даже опасается, поймет ли его получатель.

Удивлению того и другого нет границ, когда окажется, что все их поняли.

Вообще, убийство – ремесло очень невыгодное, и только совсем наивные люди могут им заниматься.

Почти ни одно убийство не проходит безнаказанным.

Человек, благополучно ограбивший двоих-троих, – личность уже легендарная, уже Арсен Люпен[172].

Все так глупо и бестолково попадаются, что прямо даже стыдно за них. Точно дети, играющие в разбойников, которым кажется, что если они успеют добежать до ковра, что посреди гостиной, то их уже не смеют ловить.

– Чур-чура! Не смей меня трогать! На ковре уж не считается.

Все эти убийства с целью наживы – пережиток средних веков и смешны как непроизводительная затрата сил и энергии.

Если бы Панченко и О'Бриен-де-Ласси[173] направили свою изобретательность, энергию и выдержку на какое-нибудь торгово-промышленное предприятие – они достигли бы куда лучших результатов.

Все это было хорошо в те времена, когда лихорадку лечили толчеными лягушками и при неправильных родах зашивали кошку в лошадиную кожу.

Теперь для поправления своих делишек нужно работать не ножом и не ядом.

Медленнее, но вернее.