Вертелась, вертелась Земля и попала вдруг под планиду[167] конкурсов.

Только что объявлены результаты конкурса имени Островского – девяносто две скверных пьесы. Теперь очередь за конкурсом «Биржевых ведомостей», а там и за конкурсом Императорских театров.

Затрещали перья по всей матушке Святой Руси! Кто только не пишет! Помещики, гимназисты, старые тетки, полковники в отставке, поповны, письмоводители, акцизные, балерины и податные инспектора.

Пишут, волнуются, может быть, и к Иверской[168] украдкой бегают, обеты дают.

Точно вся Россия обратилась в большой класс, которому строгий учитель задал сочинение, всем на одну тему.

Ах, как помню я эти судные дни школьного времени!

Была у меня подруга: милая рыженькая Зоинька Мильгау. Я давно потеряла ее из виду, но уверена глубоко и непоколебимо, что она во всех этих конкурсах принимает самое деятельное участие.

В былые времена Зоиньке сочинения не удавались. У нее была одна особенность, которую она сама чистосердечно признавала.

– Я очень хорошо могу писать сочинения, – говорила она, – только я никогда не могу начать и не могу кончить.

И действительно. Каждый раз, когда нам задавалось классное сочинение, мне передавали от нее, с последней скамейки, записочку:

«Милая Надя! Как начать?»

Обдумывать долго было некогда – самой нужно писать, и я, обыкновенно, наскоро набрасывала всегда одну и ту же фразу:

«Для того чтобы уяснить себе смысл интересующего нас вопроса, мы должны зарыться в глубь веков».

Зоинька благодарно кивала мне головой, но к концу часа я получала вторую записку:

«Милая Надя! Как кончить?»

Если я бывала не в духе, то отвечала мрачно:

«Поставь точку».

Но, обернувшись на Зоиньку, я уже не могла не помочь ей. Она бывала такая красная, растерянная и все писала, писала…

И я отвечала:

«Всего вышеприведенного достаточно, чтобы уяснить себе вполне интересующий нас вопрос».

Учителю не особенно нравилась эта манера Зоиньки начинать и кончать все сочинения одинаково – но делать было нечего. Да и Зоинька в конце концов так привыкла, что писала уже сама обе эти фразы, иногда, правда, перепутывая, которая первая, которая последняя.

Как теперь помню ее прекрасное сочинение на тему «Пикник».

«Для того чтобы уяснить себе смысл интересующего нас вопроса, мы должны зарыться в глубь веков. Мама устроила пикник. Мы взяли с собой самовар, чаю, сахару, булок, колбасы, яблоков, мармеладу, ветчины, конфет, сыру, кренделей, ложек, крутых яиц и котлеток, и мы поехали в лес на тройке. Впереди бежал маленький брат и игрался, а когда сели и все съели, то поехали домой. Всего вышеприведенного достаточно, чтобы уяснить себе вполне интересующий нас вопрос».

После этого учитель отозвал Зоиньку к доске и имел с ней долгий приватный разговор вполголоса. Как я теперь понимаю, он, вероятно, думал, что имеет дело с оригинальной манией, и старался путем убеждения и внушения вылечить бедную девочку.

Зоинька действительно взяла себя в руки и следующее сочинение – «О пользе железа» – изложила уже по совершенно новому принципу. Прежде она не могла ни начать, ни кончить, и поэтому почти все произведение ее состояло всегда из начала и конца.

Теперь у нее оказывалось только одно ядро, одна середина, и побледневший учитель громко прочел вслух:

«О пользе железа.

Железо очень полезно. Из него делают лампы, которые вешают в прихожей.

Зоя Мильгау».

Это было ее единственное самостоятельное сочинение. Затем она снова зарылась в глубь веков и осталась там навсегда, никем не тревожимая.

По слухам, на конкурс «Биржевых ведомостей» представлено несколько сот рассказов. Откуда они? Кто их написал?

Обыкновенный грунтовой обыватель относится к разным затеям литературного свойства очень вяло и тускло. Он, как рыба в аквариуме с фонтаном, чувствует, что блестит что-то у самого носа, блестит и булькает и шевелит воду, а в чем дело – не все ли равно.

Где же им запомнить сроки, поспеть вовремя и написать, и представить. Срок ведь, в сущности, всегда очень короткий. Императорские театры, например, желают получить хорошую историческую пьесу времен Отечественной войны в годовой срок. Предполагается, что этого времени за глаза довольно, чтобы изучить по архивам эпоху, быт, язык, войну, придумать интересный сюжет на этой канве и написать большую пятиактную пьесу!

Ну кто, кроме Зоиньки Мильгау, у которой к тому же есть уже готовые и начало, и конец, успеет зарыться как следует в глубь веков.

А пишут, наверное пишут, и акцизные, и балерины, и письмоводители воинских начальников.

Встаньте ночью – днем им некогда – служба, – откройте окно и прислушайтесь:

– Тр-рр… тр-р-р…

Это их перья трещат!

– Тшш…

Это их бумага шелестит!

Жутко!

Но вот побледнеет небо, загудят фабричные трубы, и они притихнут, и придут к ним сны, ко всем одинаковые:

– Две тысячи рублей и слава!