В былые времена, если попадалось в газете известие о каком-нибудь самоубийстве, читатели волновались неистово. Разбирали причины, высказывали догадки, умилялись, возмущались и содрогались. Событие считалось важным и из ряда вон выходящим.

Описывались самоубийства особым красноречиво-слезоточительным словом. Печатались крупным и жирным шрифтом.

Sic transit gloria mundi!..[162] Теперь не то.

Самоубийства опошлились, стали обыденными, будничными явлениями, о которых сообщают петитом на последней странице, после описания спектакля-gala, на котором присутствовала au hasard[163] мармазель Посорылова в прюнелевом туалете из антимакасара, с дедушкой.

Прежде о самоубийце писалось так:

«Смерть еще не наложила печати на черты лица юного дерзновенца, и казалось, в воздухе еще звучат последние слова, начертанные им на бумаге холодеющим карандашом…»

Теперь просто:

«В Таганроге за истекшую неделю повесилось трое – женского пола одна.

В Костроме – два и два через утонутие.

Всего покончивших с собою за неделю 84».

Коротко и ясно.

Ни слез «дерзновенцев», ни холодеющих карандашей.

К чему? Факт такой простой и обыкновенный, что интересна уже не психология его, а только цифры статистики.

Не как и почему уходят люди из жизни, а сколько их ушло.

Самоубийцы и сами уже почувствовали всю пошлость своего дела. Им как будто совестно, и они стараются проделать все поскорее и попроще.

В былые времена люди и жили, и вешались со смаком. Человек, решившийся на самоубийство, долгое время ходил по приятелям и толковал о суете сует и бессмысленности своего земного существования.

– Я должен покончить с собой!

И он мрачно вращал глазами и неожиданно вздыхал «среди разговора и веселого смеха».

Томил он, таким образом, и друзей, и родственников своих года два, и только надоев всем окончательно и убедившись, что никто уже не верит в искренность его намерения, самоубийца принимался писать прощальные письма. Сначала черновики, потом набело, все как следует, порядливо и обрядливо.

Когда письма были готовы, прочтены кое-кому из самых близких людей и одобрены ими, самоубийца делал прощальные визиты, во время которых вел себя столь загадочно, что впоследствии, после катастрофы, даже грудной ребенок мог сказать не кривя душой:

– А ведь я сразу заметил, что с ним творится что-то неладное. Когда ему кофе предложили, он усмехнулся и так, словно про себя, сказал: «Разве счастье в этом, а не в небытии?»

Сделав все загадочные визиты, самоубийца отправлялся на чердак или в сарай – потому что и здесь соблюдались традиции, – старательно мылил веревку, надевал петлю на шею и, дрыгнув ногой, высовывал язык.

На другой день разговоров и впечатлений было без конца. Вспоминали таинственные слова, строили догадки, читали последние письма и целые ночи дрожали и не гасили огня, поджидая, что висельник придет душить по старому знакомству.

Потом рассказывались ужасы, от которых седели и рассказчик, и слушатели, и сам покойник.

Вот как было прежде.

Теперешнему самоубийце нет никакого дела до традиций. Он может застрелиться в трамвае или перед кассой театра, может повеситься на киоске для объявлений. Ему все равно.

Писем он не пишет. Веревки не намылит. Все кое-как, наспех, бестолково. И все-то ему тошно, и все-то скучно, и все невкусно.

Даже былые аристократические замашки, как основание нового клуба самоубийц, опустились теперь в самые низкие слои общества, к портнихам и фабричным рабочим.

В былые времена любили прибегать к нескольким средствам сразу: принять яд и утопиться. Или, надевая петлю на шею, спустить курок. Хотелось умереть несколькими смертями сразу, как хотелось жить несколькими жизнями.

Недаром были в моде романы – особенно в английской литературе, – где герои живут одновременно двумя жизнями. Лорд шесть месяцев в году жуирует в кругу высшей лондонской аристократии, а на остальные полгода обращается в бедного рыбака и живет в деревушке. И в каждой жизни он женат и счастлив.

В наше время и от одной жизни не знаешь, куда сбежать, а уж создавать двойную или тройную ни у кого не зародится желания.

Мне кажется, что многие живут по инерции и если бы могли преодолеть тягучую лень, то наверное бы повесились.

А стреляться – какая тоска! Пока пуля пройдет из виска в другой через всю голову, как это, должно быть, надоест. Целая секунда такого сверляще-монотонного ощущения! Целая секунда! Б-р-р-р!

Ах, если бы человечество нашло поскорее способ уходить из жизни, не прибегая к самоубийству!

Кажется, способ этот называется «естественная смерть».

Естественная смерть! Как это должно быть оригинально!