Много тошных людей на белом свете, но таких, какие водятся на матушке Святой Руси, пожалуй, нигде не найдешь.

Скучищу развели такую, что без вздоха пяти минут не продышишь. И все ходят и каркают, тупо, по-вороньи.

Каждый считает, что давно все знает вперед и давно все предсказал.

– Толстой умер.

– Ага! Я ведь говорил. Я ведь давно предсказывал! Вот не верили – теперь получайте!

Эти предсказатели водятся только в России. Корни их сидят глубоко, в самой гуще былой помещичьей жизни.

Жилось сыто, праздно и скучно.

Целый день ходили и предсказывали.

– Что? Сено ворошишь? Вот ужо дождик пойдет, он-те поворошит.

– Что, матушка, к обедне собралась? Все равно не поспеть, где уж тут.

– Куда? Овес косить? Все равно сгниет.

И надо отдать им справедливость – предсказания их часто сбывались. Да и немудрено: в жизни вообще больше скверного, чем хорошего, а предсказания у них бывали заготовлены впрок на каждый случай. И тогда начиналось мрачное торжество:

– Ага! А я что говорил?

Если, как на грех, все шло ладно, предсказатели впадали в затхлое уныние, сидели, язвили, ныли или, как в те времена называлось, «философствовали».

Осенний вечер. Черные ветки стучат в окошко. По черным стеклам ползут, как улитки, печальные дождевые капли. Жутко. Велеть разве шторы спустить?.. Да где уж тут! Все равно не поспеть. Пока скажешь, пока спустят, а там и спать пора.

Вот девочка-подросток за рояль садится. Бренчать будет. К чему? Все равно, бренчи не бренчи, в старых девках останешься.

Вот сын щепку стругает. Вырастет – дармоедом будет. На отцовской шее. Выпороть разве? Да что уж тут! Теперь уж поздно. Раньше надо было. А когда именно – кто его знает, когда их пороть нужно, чтобы было вовремя…

Нос чешется… К покойнику, говорят. И какие нынче покойники – все ерунда! Бабке девяносто восемь лет, и то не помирает. Где уж нам! Гм… И на что, вообще, человеку нос дан? Только насморк от него разводится…

Вон, девка посуду мыть несет… Ага! Кокнула чайник? Я ведь говорил, что кокнет! Я ведь давно предсказывал. Вот и кокнула! Нате, берите!

Теперь времена переменились.

Помещики-прорицатели перебрались из своих разоренных деревень в город.

– Где уж нам делами заниматься! Все равно не поспеть!

Пошла городская жизнь с тем же настроением.

– Куда собралась? В театр? Все равно билета не достанешь.

– Да у меня есть билет.

– Ну все равно опоздаешь.

– Да теперь еще и семи нет, а начало в восемь.

– Мало ли что. Сказано, опоздаешь, – значит, опоздаешь.

– Вы, сударыня, вашего Петеньку в гимназию готовите?

– В гимназию.

– И совершенно напрасно. Все равно провалится.

– Да почему же? Он у меня мальчик способный, старательный.

– Да уж так. Помяните мое слово!

– Так отчего же? Ведь попадают другие и похуже его.

– То другие, а то он. Помяните мое слово!

– Сонечка Вягина на высшие курсы пошла.

– Скажите, пожалуйста! Какая, подумаешь, Ковалевская[159] нашлась! Все равно ничего не выйдет!

– Отчего же?

– Да так!

– Наденька Вягина характерные танцы изучает. Большой талант у нее находят.

– Какая, подумаешь, балерина Павловна[160] нашлась! Все равно ничего не выйдет. Да так! Уж помяните мое слово! Да вот уж увидите!

Вот когда только что получились первые известия о болезни Толстого – все заволновались.

– Господи, пожалуй, умрет Толстой?

– Ничего не умрет! – говорили прорицатели.

– Так вы, стало быть, думаете, что поправится?

– Эка хватили – поправится! Ничего не поправится!

– Так как же? – недоумевает собеседник.

– Да так…

Характернее всего для такого прорицателя то, что он не только не ждет ничего очень хорошего, но также не может представить себе какого-нибудь грозного события, какого-нибудь яркого зла. Все должно быть самым обыкновенно-скверным. Скажите ему, что будет землетрясение. Он даже обидится. Он и в солнечное затмение не очень-то верит: «Где уж нам! Этакие-то события!»

Если дело идет гладко – прорицатели беспокоятся. Ходят, тревожно вертят головами, ищут, нет ли какого скверного намека. Подхватить бы скорее да покаркать всласть.

На первом представлении новой пьесы они волнуются.

– Неужели хорошо? Неужели понравится?

Но вот публика недовольна. Свистит, шикает.

Прорицатель испуган.

– Как? Провалилась? Не нравится?

Ему это неприятно. Это ярко и цельно. Нужно что-то среднее, между двумя стульями, на сквознячке. Он наклоняется, чтоб никто не видел, и тихонько аплодирует.

– Браво! Браво! Автора!

Дома спрашивают:

– Ну что, пьеса прошла хорошо?

– Ну уж и хорошо!

– А разве провалилась?

– Уж сейчас и провалилась!

– А как же?

– Да так…

На тысячеголовую ликующую толпу достаточно одного прорицателя, чтобы подавить все настроение.

Останется, может быть, спокойное сознательное чувство удовлетворения, но то неуловимое, пышно-воздушное, что мы зовем радостью, облетит как цветок одуванчика от толчка вороньего носа.

– Ничего не будет! Ничего никогда не будет!

– Да ведь было же!

– Мало ли что.

– Да ведь может же быть – отчего же не будет?

– А так! Вот помяните мое слово! Так!