Теперь в моде смех.

Откуда это пришло, в чем секрет возникновения этой новой потребности – никто не знает, но с фактом уже не спорят.

Юмористические книги за три-четыре месяца выдерживают по три издания, и спрос на них все повышается. О юмористическом журнале упоминают даже в речах, произносимых под колокольчик Государственной думы.

Театральные антрепренеры тоскуют по хорошей веселой комедии и слезно просят:

– Да бросьте вы все! Да напишите что-нибудь такое-этакое, чтобы от смеха в горле защелкало! Ну что вам стоит!

И все мечтают об оперетке. О настоящей, русской, веселой и смешной оперетке, которой никогда еще не было, но которая должна же, наконец, появиться, раз всем так этого хочется.

Ищут смеха, бегают за ним. Но смех очень капризен, потому что ощущается он двояко – психически и физически. Нужно, чтобы непременно оба эти элемента были налицо, иначе эффекта не получится.

Психическое зарождение смеха вполне индивидуально и толкуется различно.

Одни говорят, что смех – это сознание своего превосходства; другие думают, что все неожиданно некрасивое действует смехотворно; третьи считают, что смех – это огромная радость и торжество человека, знающего истинный путь, когда он видит, что другой этого пути найти не может и уродливо от него уклоняется.

У французов есть целая книга, посвященная вопросу о смехе.

Физически смех проявляется очень странно: сокращается диафрагма, легкие сильно выбрасывают воздух, приходят в движение мускулы лица.

Состояние это доставляет людям большое удовольствие, и они всегда готовы искать его, отдавать время и деньги для того, чтобы им пользоваться.

Много людей и много специальных учреждений и заведений существует для того, чтобы заниматься производством смеха; потребители для него всегда находятся.

В больших городах строят театры – разные «Фарсы» и «Буффы», в цирк приглашаются клоуны, на вечера – рассказчики, в газеты – юмористические фельетонисты; издаются специальные журналы, рисуются картины-карикатуры. Все это для производства смеха, для того чтобы сокращалась человеческая диафрагма.

Производство смеха – дело далеко не легкое.

Многим приходилось видеть рассказчиков, умирающих от смеха по поводу собственного остроумия, тогда как слушатели только с недоумением переглядываются. Выдумать смешное очень трудно. Иногда все психические данные налицо, а смеха нет. Диафрагма не сокращается, легкие спокойны – юморист провалился.

Смех ценится высоко. В былые времена только у царей и вельмож бывали в доме шуты, увеселявшие своих господ. Теперь смех стал доступнее, и люди собираются вместе, чтобы похохотать.

Кроме специалистов производством смеха занимаются также и любители. Они предаются этому делу бескорыстно, с неутомимостью и неотступностью фанатиков, часто на горе и себе, и другим. Есть целые семьи, неустанно острящие.

Исторически смех эволюционирует.

Юмористические новеллы XVI столетия никого в наше время не заставят даже улыбнуться. Карикатурные произведения Рабле вызывают чувство отвращения. Даже шекспировские шутки не кажутся нам смешными. Диафрагма нового века требует совсем других раздражений.

* * *

Смех далеко не у всех наций в одинаковой чести. Русские до сих пор смеялись очень мало и относились к этому занятию презрительно. Русский потребитель пользовался больше смехом заграничным; смехопроизводство стояло в России на самой низкой степени развития. Требования же к нему предъявлялись непомерно большие. От смеха требовалось, чтобы он был и тонкий, и не пошлый, и глубокий, и острый, и должен задеть кого-нибудь, чтобы в переливах его чувствовались капельки крови. Только при наличности всех этих условий соглашалась запрыгать русская диафрагма.

Французы смеются часто, но смех их глуп. Главную радость находят они в том, что в их языке очень мало слов и чуть не каждое из них имеет несколько значений. Французы играют словами, а не мыслью.

Немецкие «вицы»[155] очень тяжелы, но доброкачественны и солидны. То, что называется: «не ладно скроен, да крепко сшит». В противоположность французам, немецкое остроумие редко касается легкомысленных любовных сюжетов. У немцев процветают карикатуры и остроты политического содержания. Все это очень добротно слажено и передается от отца к сыну и часто подправляется и подчищается, приноравливаясь к новым общественным деятелям и событиям.

Добрая немецкая острота долго не портится и выдерживает по полсотни лет.

Но больше всех смеются и почтительнее всех относятся к смеху англичане. Они сами с гордостью говорят, что на континенте так смеяться не умеют. Английский смех – легкий, веселый и безобидный. Он никого не заденет и не затронет. Наибольший, почти исключительный, импорт смеха в Россию идет из Англии: Диккенс, Джером, Джекобс.

Английский смех носит всегда хороший, семейный характер. Объектом своим он избирает разные глупые истории с толстыми старенькими старичками, собаками, лошадьми и даже неодушевленными предметами. Англичанин острит не торопясь, так сказать, смакуя, и обследует «осмеиваемое» со всех сторон. В английском смехе чувствуется спокойствие, сытость, самодовольство и полное отсутствие какой-либо нервозности. Он прост и здоров, как пуддинг с изюмом.

Влияние английского смеха на русский так велико, что большинство наших юмористов носят до сих пор на многих своих произведениях английское клеймо. Мы так долго ставили заграничный товар настолько выше отечественного, что и остроумию своему старались придать английскую выработку. Простой, доморощенный смех не имел бы никакого спроса.

Теперь, когда русская смехопромышленность признана и одобрена, она мало-помалу очистится совсем от фальсификации под иностранный вкус. За границей уже интересуются нашим юмором, переводят, читают и хвалят, и скоро русский товар победит конкурентов на мировом рынке. Немцы будут продавать свои подделки, как продают в Берлине картонные кошельки якобы из русской кожи.

– Настоящий русский смех, gnädige Frau[156]! И всего полторы марки за десять улыбок!

Rira bien qui rira le dernier![157]