Как мы странно живем!

Всегда словно полусонные, почти не видим друг друга, почти не говорим друг с другом и совершенно друг друга не понимаем.

О чем мы говорим?

– Вы знаете, Трубкин выпустил повесть. В изобразительности он не уступает Мопассану.

– Говорят, будто Трубкин обокрал Мопассана.

– Все кричат, что у Мопассана на поверку не оказалось никакой изобразительности, а вся изобразительность у Трубкина.

Клубок катится дальше, клейкий и липкий, собирает весь сор на своем пути, растет и пухнет.

Вялые языки полусонных людей плетут дырявую сетку. Один что-то лепечет, другие ловят полуслова между двумя зевками.

И вдруг кто-нибудь крикнет спросонья.

Медленно повернутся отяжелевшие головы, раскроются слипшиеся глаза:

– А? Что?

– Талант! Новый талант появился! Великий талант!

Невольно заворчат разбуженные:

– Еще правда ли? Нет ли какой ошибки?

И как спокойно поворачиваются на другой бок, когда ошибка выяснится. Можно спать дальше…

Разговариваем мы вообще очень странно. Больше всего под конец обеда, что заставляет подозревать физиологический импульс словоохотливости.

Говорит обыкновенно каждый свое. Это называется делиться мыслями.

Один скажет:

– Вот скоро, бог даст, и мы полетим по воздуху.

Другой ответит:

– Пятнадцать рублей, а с металлическими кнопками дешевле.

Третий вставит свое слово:

– Ну что вы все о погоде, жизнь и без того не весела.

Четвертый обидится:

– Я попросил бы вас не затрагивать честь моей жены!

Тускло поссорятся, не зная из-за чего, но горько чувствуя обиду. Да и откуда же узнать, из-за чего? У каждого свой сон, каждый и говорит словами этого сна и свершает поступки, логически вытекающие из тех причин, что были во сне.

Заставить людей говорить на одну тему очень трудно. Наши анкеты это показывают.

– Ваше мнение о Великом индийском пути?

– Это для чего? – отвечает один. – Для того, чтобы из Индии хлынули на нас разные насекомые?

Ему только что приснилось, что черный жук украл у него сто рублей.

– Великий индийский путь? Нашли чем интересоваться! – возмущается другой. – Лучше бы подумали, как еще несовершенен человек в борьбе с природой и животными.

Его во сне бодала корова.

Есть писатели, которым постоянно снится одна и та же тема, один и тот же мотив. О чем их ни спросите – они подгонят свой ответ к тому, что им хочется сказать, всегда к одному и тому же.

Теперь, когда сама судьба устроила анкету, это стало особенно заметно.

Умер Лев Толстой, и каждый европейский писатель счел своим долгом высказать несколько глубоких и значительных мыслей по этому поводу.

Узнав, что Толстой ушел от семьи, Август Стриндберг сказал:

– Я сам собираюсь уединиться.

Стриндбергу всю жизнь снится, что он сам, что он одинокий великий мыслитель, которому жизнь и люди не дают покоя. Он очень бы удивился, если бы узнал, что он просто маньяк, половой психопат, всю жизнь разбиравшийся только в своих отношениях к женщинам, и что бежать ему решительно не от кого, потому что все давно сами от него разбежались. Соотечественники самого Стриндберга в грустном недоумении: посадить ли его в сумасшедший дом или просто поколотить за все те гнусности, которые он взваливает на своих друзей, знакомых и близких.

Вот разбудили его, спросили, и единственное, что он мог ответить, было:

– Я сам!

Разбуженный Поль Бурже отозвался совсем иначе.

Собственно говоря, он тоже сказал «я сам», но выразил это в иной форме.

Дело в том, что Поль Бурже несколько десятков лет пишет романы на тему своего единственного и вечного сна.

– Elle se donna[153].

«Мадлене было семнадцать лет. Белокурые волосы обрамляли ее лицо. Было ясное весеннее утро, et elle se donna».

«Мари было тридцать лет. Каштановые волосы обрамляли ее лицо. Был знойный летний день, et elle se donna».

«Фелиси было сорок лет. Черные волосы обрамляли ее лицо. Был томный осенний вечер, et elle se donna».

«Терезе было шестьдесят два года. Золотистые волосы обрамляли… et elle se donna».

Когда Поля окликнули и нужно было сказать о Толстом – Поль был откровенен. Он Толстого не одобрил:

– Романы Толстого всегда построены без обычной технической законченности сюжета. В них нет необходимой схемы: завязки, развития и развязки.

Т.е. et elle se donna.

Действительно, что же это за романы! Бурже никогда не позволил бы себе написать «Войны и мира». Где же там развитие?

У самого Бурже, например, «она встретила графа в мастерской своего мужа и была холодна с ним, но через две недели…»

Здесь ясно наблюдается развитие и даже предчувствуется развязка.

И зачем только вы его спрашиваете о Толстом?

Он сам пишет совершенно иначе.

* * *

Вот скоро замолкнет гул от великого удара, и мы вернемся к нашим снам и тихой болтовне спросонья.

– Ну, к чему индийский путь?

– В том году, когда умер Толстой… в тысяча девятьсот… котором?

– Девять с полтиной без пересылки.

– Отравляться втроем… вредно!

– Рыжие волосы обрамляли, et elle se donna…

– Я сам…

Спокойной ночи и лучших снов!