Ничего не поделаешь! Идет весна!

Уже несколько дней подряд красное заспанное солнце всовывает свою круглую рожу то в одно, то в другое окошко.

Щурится, подмигивает, показывает на всякую дрянь, о которой зимой и помину не было.

Заглянуло в гостиную – показало пыль на рояле. Залезло в кабинет – пятно на кресле.

Точно хозяин какой-то. Продрал глаза и пошел всех жучить и носом тыкать.

– Эт-то что? Пыль? Я те покажу пыль!

– Эт-то что? На жилетке пятно! Вот я те ужо!

Я всего этого не люблю. Пусть в мои дела не суются. Я ведь его не трогаю – ну и меня оставь в покое. Нарочно не велела пыль на рояле стирать.

– Пыль, – говорю, – не дым, глаза не выест. Пыль, – говорю, – на вороту не виснет.

Все удивляются, отчего я дома сижу.

– Помилуйте, – говорят, – этакая погода. Прямо грешно дома сидеть. Солнышко так и манит на улицу.

Да! Послушай-ка его! Наляпает на нос веснушек, а в голове разведет мигрень. Манит!

Зима – культурный сезон.

Зимой человек сидит у себя дома и занимается делом. И никто к нему не пристает, зачем он никуда не едет.

А теперь носа показать на улицу нельзя. Самые порядочные люди не могут удержаться, чтобы не спросить, куда едешь.

Иду недавно по улице. Задумалась. Вдруг знакомое лицо.

– Куда вы едете? – кричит.

Я, признаюсь, испугалась.

Или, думаю, он дошел до галлюцинаций и ему кажется, что я еду, или я сама сошла с ума и еду на извозчике, а думаю, что иду пешком.

Взяла его за руку, говорю ласково, чтобы не раздражать. Бог его знает, что у него на уме. Еще зарежет, если противоречить станешь.

– Да, – говорю, – все мы едем более или менее.

– То есть как? – удивился он.

– Да так, – ласково улыбаюсь я. – Жизнь не шутит.

Он как будто испугался. Отошел шага на два.

– Вам бы хорошо в Швецию съездить. Там есть специальные санатории.

Я уже поняла все, но видела, что он побаивается, и не хотела терять выгодной позиции. Посмотрела пристально и сказала многозначительно:

– Человечину можно и дома есть.

* * *

Жалко мне зимы!

Два раза спрашивала у швейцара (он все-таки ближе к природе, чем мы, так как стоит у входной двери) с тоской и надеждой:

– Как вы думаете, Павел, будет еще снег?

Но он с индифферентизмом, достойным худшей участи, оба раза отвечал: «А кто его…»

И ему, по-видимому, действительно безразлично!

С зимой я только что успела свыкнуться. Знала, из какого окна дует.

Знала, из какой водосточной трубы около подъезда часто висит длинная симпатичная ледяная сосулька, которую можно незаметно толкнуть ногой, и она хрустнет, а наверху в трубе что-то зашипит, и толстый кусок льда выглянет из отверстия на свет божий.

Знала еще дырочку внутри моей муфты. Когда во время прогулки сочиняешь стихи, стоило только засунуть в нее палец, да подумать хорошенько, да поискать поприлежней – очень можно было найти хорошую рифму.

Знала еще скользкое место около дома на повороте, где много народу каждый день шлепалось на радость мальчишке-газетчику.

Я сама один раз упала там. Собственно говоря, не один, а два, да про второй случай рассказывать нечего. Упала и встала. Только и всего. Даже мальчишка не хохотал, потому что пошел к дяденьке в лавку нос греть как раз в это время.

А про первый случай есть что порассказать, потому что он был замечательный и показал мне, сколько в ином человеке может гнездиться благородства.

Так вот, шла я как-то под вечер одна, дошла до скользкого поворота и стала валиться.

Валится человек, как, наверное, всем известно, не всегда одинаково. Иной раз оглянуться не успеешь – уж все и готово. И нос разбит, и руки в грязи, и калоша слетела – словом, все в один момент, и только одно и остается – подниматься и идти дальше, делая вид, что все это сущие пустяки.

А иной раз начнет человек валиться и конца краю не видишь. Валится, валится, и все не полно. Сначала одна нога у него поедет, потом другая, потом руками начнет выкручивать, словно уезжающему другу привет посылает: пиши, мол, чаще! Потом мотать его начнет вперед, назад, в стороны, да вдруг как лягнет обеими ногами вместе – тут и успокоится.

И долго потом бродит по улице, разыскивая пенсне, шапку, кошелек, портфель и кашне, и пламенно, но тихо бранит существующий строй.

Вот именно этим вторым способом упала и я.

В двух шагах от меня стоял толстый старый офицер, которого мое поведение удивило несказанно.

Он слегка присел, уперся руками в колени и завопил:

– Куда? Куда? Куда? Куда?

Беднягу, очевидно, больше всего интересовала цель моего предприятия.

Когда же все выяснилось, само собой, он помог мне встать и оказался истинным рыцарем. Он сделал вид, что ровно ничего не случилось и, чтобы заставить и меня в это поверить, сказал назидательно:

– Здесь очень скользко! Нужно быть осторожнее, а то ведь можно когда-нибудь и упасть!

Вот какого великого благородства бывают люди!

Будь у меня большие средства, поставила бы на этом скользком месте памятник: «Великому благородству», или еще лучше: «Его благородию».

Ну да где уж нам!

* * *

А весна тем не менее надвигается…

Надоели мне все эти «сезоны» до смерти! Четыре раза в год! Как сюжет для художника это, может быть, очень мило, но переживать эту шарманку все с тем же валиком – надоело!

Словно четыре раза в год палкой по голове стукнут.

Общество бы такое основать, что ли, чтобы против сезонов как-нибудь действовало? Да ведь не утвердят, пожалуй…

Как быть?

Может быть, кто-нибудь отзовется, посоветует?

Да где уж там!