Петербург помешался на кабаре.

Если увидите на улице задумчивого человека, который на всех натыкается и, нанимая извозчика, долго не может вспомнить своего адреса, – это значит, что он собирается открыть новое кабаре или обдумывает трюк для уже существующих.

Если встретите в гостиной человека, ни с кем не здоровающегося, но любезно раскланивающегося в зеркало со своим собственным отражением, – это значит, что он поглощен мыслью о кабаре.

– Дайте нам что-нибудь этакое, для кабаре специальное! – то и дело просят люди, к этому делу причастные.

– Да что же вам нужно?

– Да вроде пародии, коротенькое, чтобы никакой постановки не нужно было, – говорят одни.

– Маленькую этакую пьеску, чтоб все-таки законченная вещь была.

– Нехорошо все окрошкой угощать, – уверяют другие. – Нужно сосредоточить внимание публики, подцепить его на какой-нибудь гвоздь.

– Куплетцы хорошо какие-нибудь злободневные. И чтобы с приплясом, – просят третьи.

– Только без пошлостей и без обыденщины! – молят четвертые.

Вещичка для кабаре должна быть изящна sine qua non[145]! Чтобы публика не гоготала, а чуть-чуть сатирически усмехалась. Левым уголком рта.

Мучаются.

Все как будто не то, что нужно.

Ставят немцев в пример.

– Вот, – говорят, – немец понимает толк в кабаре, у него и надо учиться.

Немцы обожают так называемые ernste Lieder[146]. У них много таких, исполняемых по разным кабаре специально, с огромным успехом.

Одна из самых модных на такой сюжет.

Фонарщик зажигает фонарь, напевая свою старую фонарщицкую песню. Он стар, и фонарь стар. Все это хорошо, но вот вопрос: для кого он этот фонарь зажигает? Оказывается, что ночью по этой улице будет ходить его дочь, предлагая свои ласки прохожим.

Т-р-р-агедия.

Немцы слушают и веселятся как умеют.

У нас в этом роде песенку вздумали перевести для кабаре, но после первой же репетиции сняли: сам исполнитель не выдержал и заснул с разинутым ртом.

Французские песенки несколько в другом роде. В них больше говорится о трогательной истории двух несчастных amants[147], которые плыли в челноке по морю, а море, со своей стороны, не одобряло их безбрачного сожительства и потопило их.

Это очень трогательно и, наверное, французские лавочники плачут навзрыд, внимая этой истории.

Наши же кабаре больше посещает офицер, которого не очень-то заинтересуешь трагедией папаши-фонарщика или такой морской косностью.

Много фантазируют также и на тему о музыкальных шаржах.

Но музыканты – народ особый, и душу обыкновенного человека, имеющего уши только для того, чтобы слушать слова, а не звуки, они понять не могут.

У музыкантов, например, считается страшно смешно, если какие-то аккорды поставить не на том месте. Или какую-нибудь скрипку выпустить там, где должна быть флейта.

Хохочут до упаду.

А то еще очень потешно, если начать какую-нибудь вещь, да потом ловко перейти на другую.

Тут, если капельмейстер тонко понимает родное искусство, так ему ни за что на стуле не усидеть. Свалится и будет кататься от хохота прямо по скрипкам.

А простые слушатели сидят и удивляются:

– Чего это они?

– Верно, анекдот какой-нибудь вспомнили. Люди молодые! Нужно же им повеселиться. Не все же на трубе дудеть.

К музыке вообще относятся странно.

Предполагается, что она, выражая известную душевную эмоцию, захватывает ею слушателя и заставляет сопереживать ее.

А вместе с тем, кому не приходилось есть какую-нибудь ботвинью с лососиной – кушанье спокойное, буржуазно уравновешенное и бытовое – под звуки самой потрясающей музыкальной драмы. И аппетит от этого не страдал.

«Уймитесь, волнения стра-асти!»

– Рыба-то у вас свежая?

«Усни, беспокойное сердце!»

– Квас на кипяченой воде?

«Я пла-а-чу!»

– Вы всегда говорите, что на кипяченой!

«Я стра-а-жду!»

– Пожалуй, скажете, что и лед у вас кипяченый?

«Душа изнывает в разлуке!»

– И никогда они хрену не положат! Передай хрен!

Подсыпают хрену, солят, звучно хлебают и крякают, а скрипки рыдают, а контрабасы вздыхают, и весь оркестр предается такому невыплаканному отчаянию, что, казалось бы, каждый, имеющий душу, немедленно должен был бы тут же, на глазах у всех, повеситься.

В Москве был такой случай: дирекция зоологического сада пригласила новый оркестр. Репертуар этого оркестра оказался почему-то весь из очень печальных и трогательных пьес.

Скрипки рыдали, контрабасы вздыхали – словом, все как следует быть.

И вот начали замечать, что звери стали отказываться от пищи. Как музыка заиграет – не едят, стоят, понурив голову, и, кому дано от природы, тихо воют.

Однажды после задушевно исполненного похоронного марша издох олень.

Только тогда дирекция сада поняла, в чем дело, и строго-настрого приказала печальному оркестру переменить свой репертуар. Стали играть только что появившуюся тогда «конфетку мою, леденистую», и звери быстро пошли на поправку.

А постоянные посетители сада ничего не заметили.

Пили чай с бутербродами и с похоронным маршем и ели разные филеи с «Прости на вечную разлу-у-ку». И разводили свои романы.

Эх, силен духом человек!