Вся Франция всколыхнулась!

Взрыв народного энтузиазма так велик, что сама природа не могла удержаться, чтобы не принять участия в общем ликовании.

Реки вышли из берегов[136].

Да что реки! Извозчики, говорят, повысили обычную плату чуть не вдвое, а каждая уважающая себя женщина носит на шляпе куриное чучело.

Явления эти на первый взгляд столь разнородны, что, казалось бы, никогда и не соединишь их в один симптом. Но это так.

Это Париж клохчет, как большая курица, которая только что снесла яйцо.

Яйцо это – Шантеклер[137].

Ах, великому Ростану пришла в голову необычайная мысль, гениальная мысль.

Поэт не может заставить солнце подняться, но он подымает человечество к солнцу.

Разве это не ново и не замечательно?

Французы решили, что это очень ново, и крикнули об этом на весь мир петушиным голосом.

Затратили тысячи на рекламы и постановку, нарядили почтенных актеров в птичьи хвосты: чем не пожертвуешь во имя идеи!

– Как жаль, что умер великий Коклэн![138] Не потому, что умер – все умрем, а потому, что он один мог в последнем акте воскликнуть с должным экстазом последнее примиренное «кукуреку»! Как жаль!

А детали пьесы! Обрисовка характеров! Автор блеснул такой тонкой птицепсихологией!

Не забыл и собачку. Она у него освещена с очень оригинальной стороны. Она преданна и верна (canis fidelis[139]). Ну кто сумел бы так справиться с этой собачьей загадкой?

Положим, Метерлинк уже два года тому назад удивил нас точно так же. И у него пес верен и честен[140]. Но это уже немножко забыто, и удивляться можно вполне безмятежно.

А как оригинальны символы: «ночные птицы – враги солнца». Никто еще до сих пор не говорил этого так смело!

Поставлена пьеса тоже гениально.

Актрисы клохчут и даже дома не едят ничего, кроме зерен, – их так тренировали. И все сидят на животе, вопреки своей человеческой природе, что, конечно, должно щедро вознаграждаться дирекцией театра.

Хорошо все это. Очень хорошо. Но как-то тревожно.

Метерлинк использовал скотный двор. Теперь Ростан – птичник.

Захватили великие мира сего все лучшие эмблемы человечества, а другим – помельче – ничего не оставили.

Положим, если не волноваться и обдумать дело хорошенько, то можно еще кое-что найти.

Например, насекомых.

Бабочка – рассуждая по-французски – эмблема парижанки. Затем, пчела – мотив социалистический. Муха – домашняя приживалка, и, наконец, червяк – тихий и скромный рантье.

Конечно, прежде всего – идея. Ну, выдумаем что-нибудь захватывающее.

«Французам надо побольше иметь детей».

Вот. Готово.

Теперь сюжет обработаем так.

Бабочка порхает и не хочет иметь детей. Пчела ведет свою пропаганду. Это быт. Муха хочет пристроиться, но по природе бездетна. Червяк, завлеченный ею, женится, но, узнав страшную правду, кончает с собой. Он разрывает себя на несколько кусков, и каждый кусок декламирует отдельное стихотворение. Пчела мажет его медом.

Не знаю, удачно ли это. Я набросала наскоро. Можно, конечно, разработать более художественно.

Но вот еще одна область, куда еще не залезал французский гений.

Огород.

Начинаю прямо с идеи. Лучше, конечно, что-нибудь пооригинальнее.

Например: «Нехорошо воровать!»

Действующие лица:

Репа – тихая, замкнутая в себе, одинокая.

Капуста – подслуживающаяся к человеку, поставляя ему детей, пошлая.

Укроп – эмблема поэта.

Сельдерей, порей, лук, шпинат, картофель и спаржа – человечество.

Огородник – судьба.

Весна. Укроп цветет. Все недвижно. Огородник холит овощи. Но вот подкрадывается мальчишка (порождение капусты) и ворует репу. Капуста на пустом месте разрастается еще шире и глушит укроп, который гибнет, говоря стихи:

«О Солнце! О! О! О!»

Здесь интересна постановка, и если держать ее целый год в секрете, то можно довести любопытствующую публику до исступления.

Актеров нужно до пояса закопать в землю. Огородник станет удобрять их и поливать из гигантской лейки, так что иллюзия для зрителей будет почти полная.

Как жаль, что умер Коклэн! Умер, не сыграв укропа! Ему, наверное, – будем мистичны! – самому досадно. Такая роль!

Но все-таки огородом еще не все исчерпывается. Есть многое интереснее и заманчивее в смысле постановки.

Взять, например, сюжет из жизни минералов.

На сцене темно. Зрителя вводят под землю.

Там, во тьме и безмолвии, томятся минералы.

Глауберова соль – кроткая, самоотверженная служительница человечества, которое не любит ее и скрывает от всех свое знакомство с нею[141]. Здесь интимная драма, не мешающая, однако, ходу всей пьесы и не затемняющая главной идеи. Это – драма в себе. Она только чувствуется.

Второе действующее лицо, намеченное мною, – медный купорос, существо загадочное, поэтическое, окрашивающее воду жизни в небесный цвет. Оно говорит стихами, но никогда не видело солнца.

Третье – сода. Сода беспринципна и бесстыдно влюблена в купорос.

Тихо, темно. Как только выяснится взаимное отношение действующих лиц, необходима длинная пауза. Слышно, как где-то вдали капает вода. Это – голос судьбы, который говорит: «кап-кап!»

И вдруг врывается поток, пробившийся через боковой пласт глины. Глина гибнет, посылая проклятия огню, которого в пьесе нет.

Затем все тихо, как было. Но чувствуется нечто. Чувствуется, что вода унесла что-то.

Но что – неизвестно.

Темно, тихо. Медный купорос любит и не знает – кого. Не знает, кто унесен потоком, потому что темно хоть глаз выколи.

Тихо-тихо. Слышно, как окисляется какая-то соль.

Если удастся здесь выдержать настроение и раздать роли хорошим актерам, то вещь эта будет иметь шумный и заслуженный успех.

Идея? Конечно, идея есть. Но не всегда выгодно объявлять ее перед спектаклем. Пусть лучше критика поломает себе голову.

Как жаль, что умер Коклэн! Если бы не это печальное обстоятельство, я бы сейчас же продала этот сюжет кое-кому в Париже.

А так – не стоит! Некому сыграть купороса, и пьесу провалят.