Ждут кометы Галлея.

А пока что пришла другая, нежданная, негаданная, повертелась и – хвост трубой – унеслась неведомо куда[132].

Одна знакомая старуха даже обиделась.

– Что-й-то, – говорит, – чего никогда не было! Скоро на улицу выйти нельзя будет. Рыскают эти кометы, прости господи, как псы. Хвостами виляют…

А по-моему, это хорошо. Пусть виляют.

Появление кометы всегда дает добрым людям возможность поиграть мечтой.

– Вот повернись она чуточку вправо – нам бы конец. Вспыхнула бы Земля как спичка…

– И поворачиваться не надо. Только бы не меняла курса. Мы бы все погибли от удушливых газов. И растительность тоже.

– А вот мне один астроном говорил, будто у них в обсерватории вычислили, что, если бы эта комета да полетела бы хвостом вперед, – всей Солнечной системе был бы конец. Грандиознейшая гибель!

Хорошо, когда люди мечтают. Теперь с каждым годом мечтать делается все труднее. Столько фантазий реализовано, что и подумать, кажется, не о чем. Вот разве только о кометной смерти. Это, пожалуй, вечная мечта, потому что последняя. Когда свершится – некому будет мечтать.

О комете пели еще наши бабушки, боясь и подсмеиваясь над своим страхом.

Ах, боже мой, ах, боже мой!

Как может то случиться,

Чтобы в такой прекрасный день

Свет должен провалиться!

Зачем же я глупа была,

Бурнус я новый сшила

И шляпку в чистку отдала.

Зачем глупа была!

Это из старинного водевиля «В ожидании кометы»[133].

Будем еще долго петь о комете.

Чего же еще ждать, если не светопреставления?

Прежде мечтать было куда легче!

В одной из сказок Андерсена говорится, что вот пройдет «какая-нибудь тысяча лет» и уже американцы прилетят в Европу на воздушных шарах и о своем приезде пошлют телеграмму по подводному кабелю.

Как это кажется трогательно и наивно теперь, когда каждый захолустный почтмейстер знает, как послать телеграмму в Америку, а аэропланы изобретаются даже русскими.

Вспоминаются фантастические старинные романы:

«Жозеф Бальзамо дотронулся до какого-то гвоздика в стене, и тотчас же раздался по всему дому тихий серебристый звон, и в дверях появился черный слуга».

«Жозеф Бальзамо, подойдя к двери, дотронулся до какой-то кнопки, и вдруг вся комната озарилась ровным приятным светом».

Кого теперь удивит, если хозяин дома позвонит прислугу или засветит электрическую лампу!

А утопические романы:

«Через две тысячи лет. Он повернул ручку аппарата, и вдруг на белом экране появились люди. Они кланялись, жестикулировали, и перед изумленными зрителями разыгралась целая драма. Он снова повернул ручку, и все исчезло».

Это наш кинематограф! Наш проклятый, тошнотворный, скучный и пошлый кинематограф!

Верно, трудно было воплотить эту мечту о живой фотографии, что человечество так грубо и жадно, и бесконечно насыщается ею.

От кинематографов прохода нет. Они на каждой улице, в каждом доме, над воротами, под воротами. Оскверняют дневной свет своими жирными разляпистыми вывесками и портят ночь разноцветно-мигающими огнями.

Чем хуже кинематограф, тем пышнее его название. Самый скверный – на углу той улицы, где я живу, маленький ужас, в одно окошечко, чуть не в подвале, называется «Гигант Парижа».

Спуститесь две ступеньки вниз, вас встретит универсальный хозяин «Гиганта». Продаст вам билет, укажет вам место и будет громко объяснять в самых понятных местах:

– Это он ею бьет.

– Чудо природы – верблюд. Это он головой машет.

– Господин кушают.

Когда вы будете пробираться на свое место, публика станет негодовать за нарушенный порядок.

– Гос-спода! – зашипят с последних рядов. – Ни раньше, ни позже!

– Как с цепи сорвавши!

Вот вы сели. Подняли голову. Странная мутная рябь с блестками. Сначала вы ничего не понимаете, затем вас начинает тихо тошнить.

Мне кажется, что рыба, опущенная в аквариум, испытывает нечто в этом роде.

У экрана сидит тапер и играет или похоронный марш, или кэк-уок[134]. На экран он не смотрит и играет свои номера по очереди. Как новая картина, так и новая музыка. Во время антрактов он дует себе на пальцы.

– Комическая история! – объясняет универсальный хозяин. – Прислуга в отсутствие господ выпили всю водку.

– Не бил бара-бан перед смутным полком, – выговаривают пальцы тапера.

– Похороны генерала Буланже!

Мне ма-ма-ша запретила

Танцовать кэк-вок,

Танцовать кэк-вок,

Потому что находила

В том большой порок.

В том большой порок. Да!..

– Взбесившийся автомобиль, или Двое влюбленных!

– Не бил бара-бан…

– Император Вильгельм осматривает броненосцы.

– Мне ма-маша за-пре-тила…

– Рогатый муж, или Веселое происшествие.

– Не бил бара-бан…

– Смерть от преданности.

– Мне мамаша запретила…

Вы видите страшную драму. Добрая семья приютила бедного человека. У доброй семьи кто-то захворал, и бедный человек вызвался идти за лекарством. Аптека, по странной фантазии архитектора, оказалась выстроенной на острове, отделенном от прочего населения земного шара зыбучими песками.

Бедняк попадает в эти пески, которые медленно его засасывают. Остается на поверхности одна рука, сжимающая рецепт. Но вот, корчась и сжимаясь, исчезает и она.

– Мне мамаша запретила…

Мгновениями веришь музыке, и трагедия кажется ерундой.

– Вот-то дурак. Очень стоило!..

Но вот трагедия перетягивает душу на свою сторону, и звуки кэк-уока кажутся зловещими и безысходными.

И вот так рвешь себя на части, пока не поглотится бездной рецепт и не прозвучат финальные аккорды:

– В том большой порок. Да!

А кто из нас не мечтал полететь?

Когда я была маленькой, я решила быть святой, и когда прилетят ко мне ангелы, чтобы вознаградить за подвиги, я привяжу их к дивану – они и понесут меня наверх.

А теперь:

«Бензин, пилот, гайдроп, лошадиная сила. Пьян, каналья, оттого и вывернул…»

В газетах видишь портреты носатых французов в наушниках.

Когда они летели, чувствовали ли мистический трепет, чувствовали ли некую смущенность перед небом, потому что дерзнули?

– Когда я совершаю полет (почему птица летит, а человек «совершает полет»?), то все внимание мое обращаю на левый локоть, который управляет равновесием…

Нет, будем мечтать о комете.

Она описывает круги. И почему бы ей и не встретиться с нами? Она поглотит нас, но, поглощая, раскалит, и мы влетим в нее как пламенно-золотая искра.

Вот тут-то и будет настоящая красота.

А вдруг… А вдруг где-нибудь на Марсе, на Большой Земной улице в модном кинематографе «Гигант Париж», станут показывать «Гибель Земли, трагическая катастрофа»?

А тапер, подув на пальцы, задребезжит по разбитым клавишам:

– Мне мамаша запретила танцовать кэк-вок. Да.

Нет. Я не хочу погибнуть от кометы!