Театральный сезон в самом разгаре.

По два раза в неделю бываешь на «первых представлениях».

И такая по большей части всюду тоска, такое тупое уныние посылается со сцены автором, по теории Мейерхольда «преломившим через режиссера в актера», что сидишь только из любопытства: как, мол, сведут они концы с концами.

Для тех, кто уж очень томится, советую изучать театральную публику.

Она всегда одна и та же, и через два-три сеанса можно знать ее наизусть и производить забавные и полезные эксперименты.

Поделюсь своими наблюдениями.

В первом ряду сидит офицер с дамой.

При появлении каждой новой актрисы на сцене дама говорит офицеру:

– Говорят, что она на содержании у…

Офицер молчит. Все его усилия направлены на то, чтобы казаться равнодушным и не смеяться в смешных местах пьесы.

Даже в фарсе, когда раздается веселое ржание его единомышленников, офицер первого ряда равнодушно шевелит бровями, точно хочет сказать:

– Ах, это-то! Ну, мы это давно знаем. У нас, в полку, это уже старо!

В третьем ряду сидят две дамы и говорят:

– Таких рукавов больше не носят.

– Некрасивая эта, которая дочку играла, – отвечает другая.

– Совершенная лавочница!

– И сестра ее тоже некрасивая!

– Совершенная кухарка!

– И та, которая барышню играла, тоже некрасивая.

– Совершенная горничная!

Во время каждого антракта так приблизительно у пятнадцатого ряда стульев появляется молодой человек в неистовых воротничках.

Он – родственник одного из актеров, или свояк суфлера, или сводный племянник режиссера.

Сидит он по контрамарке, и когда его гоняют с места на место, он удивленно пожимает плечами, точно никак не мог ожидать подобных беспорядков.

Во время антрактов он стоит в проходе и высматривает пустое место поближе, на которое можно будет сесть, когда погасят свет.

Он любит импонировать своей близостью к искусству.

– Как чудно играет такой-то! – говорит ему знакомая дама.

– Н-да. Талантлив. Я с ним сегодня уже разговаривал.

Дама смотрит на него как на укротителя, только что вытащившего голову из пасти льва.

– Вот как! Ну, и что же он?.. Ничего?

– Ничего.

– А какая талантливая эта Забалтийская! – продолжает дама.

– Н-да. Она живет с одним пивоваром.

Дама смотрит с благоговением и ждет интересных деталей.

Но сводный племянник не балует разговорами. Он вертит головой, как ворона на подоконнике. Ищет пустого места поближе.

– А как чудесно играет Уральский-Забалканский! – говорит дама.

– Н-да. Крупное дарование. Ему вчера один художник дал по физиономии.

Гасят свет. Племянник бежит на намеченное кресло, а дама долго гордится перед соседями своей близостью со знаменитыми талантами. И когда на сцене появляется Уральский-Забалканский, ей кажется, что он ей почти родственник, и она молча делит с ним его славу.

В одном из последних рядов сидит скверный старик.

Он вообще слышит плохо, а так как сидит далеко, то почти ничего не понимает и сердится.

– Шепчут! – шипит он. – Этакая подлость! Берут деньги, а сами – изволите ли видеть – в шепоте упражняются. Нет, какова подлость!

Кроме того, старик следит за порядком. Он не позволяет ни кашлять, ни двигаться на стуле.

– Кто там шуркает ногами? – кричит он. – Прошу не шуркать ногами.

Под конец пьесы он уже совсем не следит за представлением, отдавая весь жар души воспитанию публики.

Если кто-нибудь во время действия поднимается уходить – старик шипит как гремучая змея.

Испуганный нарушитель порядка останавливается на полпути.

– Не стойте в проходе! – кричит старик на разные голоса. – Потрудитесь не стоять в проходе! Садитесь на место! Сядьте, пожалуйста!

Совершенно сбитый с толку, тот пробует двинуться дальше. Тогда старик снова шипит.

В конце концов все-таки поднявшийся уходит, но старик долго и громко негодует:

– Не-ве-жа! Не хочешь смотреть – не ходи в театр. Только людям мешают!

Он долго сердито фыркает. До новой жертвы.

Когда вызывают актеров, а в особенности автора, – он шипит.

Уходя из театра, громко ругается.

Бывает он в театре часто. Особенно любит посещать первые представления.

Тогда и тесно, и душно, и жарко.

Видно и слышно еще хуже; и старик развертывается вовсю.

Требует, чтобы занавес подымали за полчаса до объявленного начала спектакля, антрактам не позволяет продолжаться долее пяти минут.

Бесится до последнего изнеможения и, уходя, еле волочит ноги.

И за что он себя мучает?

Любит пострадать русский человек!