Мелькнуло в газетах странное известие: некий полицейский очень долгое время употребил на поимку разбойника Чики, сподвижника Пугачева, и немало вытребовал у начальства на этот предмет денег.

Прочли и забыли.

Но не все.

* * *

Шел проливной дождь.

Прохлюпав по грязи к домику станового, урядник спрыгнул с лошади, зацепил поводья за забор, отряхнулся как собака и вошел в сени.

Из соседней комнаты доносились голос станового и щелканье счетов.

– Сардины шестьдесят, – щелк, щелк, – да сыр восемьдесят… Кто там?

Урядник почтительно кашлянул.

Вышел становой, с желтыми усами, с припухшими глазами, в расстегнутой тужурке.

– Что? Все ли в порядке?

– Никак нет! Не в порядке! – отвечал урядник и, оглянувшись вокруг, сделал шаг вперед и заговорил шепотом:

– Печенеги показались!

– Кто-о?

– Печенеги-с! Недалеко от деревни Сусловки калека Ерошка за лесом усмотрел. Несметные полчища и делают наезды.

– Н-ну?

– Так что необходимо переловить. Сгоним народ с двух деревень… Или даже можно оказать единичный случай храбрости… за вознаграждение.

– Гм… Печенеги… Печенеги, это как будто не того-с… Печенеги, братец ты мой, лет сто тому назад… при Иване Грозном в Москве царствовали… Конечно, закон природы неоспорим, но тем не менее… Сколько же тебе нужно?

– Рублей двадцать пять и там… на водку. Я бы обернулся.

– Ну вот тебе семь гривен[111]. Очень рад, что ты стараешься. Ты это уладь, уж я тебя не забуду. Печенеги… хм…

* * *

Исправник винтил[112].

С прикупкой, с гвоздем, с двойными штрафами, с винтящимися коронками и с болваном.

Партнерами были батюшка и акцизный чиновник[113].

На столике рядом с винтерами стояли водка и закуски.

Было просто и весело. Батюшка выпивал и закусывал, но совсем не по Гусеву-Оренбургскому[114]. Не говорил «выпивахом», «идеже содеяхом» и прочие рыбьи слова, а просто, оборачиваясь к одному из партнеров, по очереди, произносил: «За ваше драгоценное». И закусывал грибом.

Играли третий робер[115].

Батюшка делал фальшивые ренонсы, акцизный плевал через левую руку, перевертывал при сдаче колоду три раза, но выигрывал все-таки исправник.

Акцизник дулся и уже приготовился очень зло съязвить, как вдруг через комнату лошадиным галопом промчалась в переднюю здоровая девка горничная.

– Кто бы это мог быть так поздно?

Через несколько минут вошел желтоусый становой, чурясь припухшими глазами.

– А-а! Прямо бог послал. А мы-то тут маемся с болваном! Садитесь – честь и место. Берите карту: кому с кем играть.

Но лицо у станового было официальное, и к столу он повернулся боком.

– Виноват. После уж как-нибудь. Дела не веселят.

– Что такое? Присядьте, расскажите.

– Виноват, дело сугубой важности. Хотел бы конфиденциально.

– Мы люди свои, – сказал батюшка.

– А мне и рассказать-то некому, – обиделся акцизный. – Хоть бы и хотел, так некому.

– Ну, пойдемте в кабинет, – встал хозяин. – Извините, господа, я сейчас вернусь.

Батюшка плюнул на щеточку и с ожесточением стал вытирать стол.

Исправник и становой пошли в кабинет.

– Большая неприятность, – говорил становой. – И так неожиданно. Если бы не моя расторопность, то, право, не знаю, что бы и было. Может быть, не только что, а и самой империи был бы конец.

– Да говорите же толком, в чем штука!

– А штука в том, что около села Покошкина объявился не кто иной, как сам Тушинский вор! Вот что-с!

– Тушинский вор? Кого же он обокрал?

– Да что вы, шутите, что ли? Тушинский вор! Знаменитая историческая личность! Выдает себя за Димитрия и посягает на престол! Ходит целыми полчищами. Безобразие!

– Позвольте… Что-то припоминаю… Как будто где-то читал…

– Я уж выслал стражников, но этим ограничиться нельзя.

– Ну, а как же население относится?

– Да что – население! Обалдели. Кричат: «Да здравствует наш царь Димитрий Самозванец!» Прямо беда!

– Ах, они безобразники!

– Немедленно нужно вытребовать тысяч пятьдесят на подавление бунта и поимку злодея! Упустишь огонь – не потушишь!

Исправник посмотрел лукаво:

– В ваше распоряжение?

– Ну разумеется. Не забудьте, ведь я первый открыл крамолу.

– Понимаю, понимаю…

Исправник улыбался и крутил ус.

– Великолепное дельце! Сегодня же напишу губернатору. Так, значит, Тушинский вор! Ах, он бесстыдник. Ха-ха! Ну а теперь можно и повинтить.

* * *

Поздно ночью, выпроводив гостей, исправник, надев туфли, тихо, на цыпочках, пробрался в детскую.

Испуганная нянька подняла голову, но он цыкнул на нее, подошел к столу старшего сына и стал рыться в учебниках.

– География… к черту! Арифм… к черту… А! Вот он, батюшка!

Схватил Иловайского[116] и побежал в кабинет.

Долго перелистывал, крутил головой. Наконец ткнул пальцем.

– Во! Это почище всякого Тушина. И менее как тысяч на восемьдесят тут и не обернешься. Аховое дельце! Струсят! Раскошелятся. А кто, скажут, открыл? Михаил Иваныч, исправник, открыл. Хо!

Сел писать донесение.

Писал долго, перечитывал. Рвал.

Настало утро, а он все еще трещал пером.

«… донести Вашему Превосходительству… подстрекаемые некиим Дмитрием Донским, не помнящим родства… и затеяли… злоумышляют свергнуть татарское иго, освященное веками. Затевая устроить Мамаево побоище и прочие бесчинства… расшатать устои государства и вековой уклад…

…просить ассигновку на подавление преступного бунта и предотвращение Мамаева побоища, кое грозит целостности и процветанию родной страны и ее ига»…

После завтрака донесение было переписано набело и отослано по назначению.