Количество самоубийц с каждым днем увеличивается[88].

Печатались статистические данные и высчитывался процент добровольно покончивших с собой. Скоро для большей простоты и удобства, а также для сокращения труда, будут высчитывать и опубликовывать процент «добровольно оставшихся в живых».

Будет какой-нибудь купчина, просматривая газету, говорить с укоризной:

– Распустился ноне народ! За последний месяц сорок процентов добровольно сняли с себя руки и покончили счеты со смертью!

* * *

С каждым днем добровольные переходы в вечность становятся сложнее и затейливее по своим приемам!

В былые времена печаталось все одно и то же: «…выстрелом из револьвера покончил с собой». Или: «…поссорившись в нетрезвом виде со своей сожительницей, нанес себе рану финским ножом и, будучи доставлен в больницу, вскоре умер».

Теперь и выстрелы из револьвера, и финские ножи стали банальными и не останавливают на себе благосклонного внимания решивших покончить с собой.

Нашатырный спирт и уксусная эссенция никогда не считались комильфотными и, как были, так и остались достоянием прачек, белошвеек и девушек из деревни.

Но и здесь мы уже можем наблюдать некоторую эволюцию.

Так, недавно, решившийся на самоубийство столяр выпил полтора фунта политуры, фунт лаку и фунт нашатырного спирта; машинист, которому надоела жизнь, взобрался на паровоз, открыл какие-то там отдушины, чтобы увеличить тягу, и залез в топку, где на глазах жены стал заживо жариться.

Это уже непросто. Здесь не только желание уйти из жизни, но также и внимательное отношение к самому способу, к пути, по которому найдешь смерть.

Пресыщенные властью Сарданапалы, пресыщенные красотой и радостями римские патриции тоже выбирали этот путь свой, делали его длинным и прекрасным, в диком ли пиршестве на пылающих кострах, в медленном ли томлении от вскрытых жил на руках среди цветов, музыки, поэзии и красоты. Только замученные, затравленные рабы спешили оборвать мучительную петлю жизни своей, вешались, топились и разбивали голову о камни.

И у нас когда-то спешили с этим.

Теперь, когда есть и статистика, и процент, и вообще самоубийство считается нормальной функцией человечества, требующей отчетности и серьезного казенного отношения, теперь явилась потребность в каком-то комфорте.

В диком комфорте.

Человек не торопясь съедает три фунта разного москательного товара, лезет, тоже не торопясь, в печку, чтобы медленно изжариться.

* * *

Умирая естественной смертью, человек пробегает мысленно минувшую жизнь, ловит наиболее яркие, наиболее нужные моменты ее, синтезирует все свое прошлое. Таков закон человеческой психики.

Умирая добровольно, человек сам творит этот закон.

Вино, музыка, поэзия, красота – вот те зерна, из которых вырастала жизнь эпикурейца-патриция.

Черный, кровавый разгул – жизненный стимул царя-ассирийца.

Беспросветная, глухая и злобная тоска – жизнь тех, кто пьет политуру и жарится живьем.

Они не просто, не мгновенно убивают жизнь свою; они бросаются на нее как разъяренные звери и долго и сладострастно давят, душат, ломают ее и жгут.

* * *

Меня всегда удивляет отношение к самоубийцам.

– Господи! Какая опять масса застрелившихся!

– Что вы! Это пустяки. На прошлой неделе вдвое больше было. Больше обычного процента.

Процент установлен, нужно пополнить его. Кто на будущей неделе – ты или я?

Процент, вероятно, будет расти.

Одного повесившегося сняли с петли, привели в чувство, спрашивают: «Зачем ты это? Ведь еще неизвестно, что будет на том свете». А он отвечает: «Оттого и повесился, что еще неизвестно, что там будет, а что здесь будет скверно, это я наверное знаю».

* * *

Процент будет расти. С каждым днем под влиянием примеров утрачивается страх к смерти. Инстинкт глохнет – разум учит.

Или страшна перемена индивидуальности?

Но ведь разум говорит, что физическая наша индивидуальность в известный промежуток времени замещается вся целиком новым материалом. А духовная… – что общего между Львом Толстым и тем грудным младенцем, который 79 лет тому назад сосал соску?

Неизвестность страшна. А если неизвестность лучше известности как включающая возможность лучшего?..

И вот, все спокойны и равнодушны.

К самоубийцам относятся как к биржевикам, накупившим сомнительных бумаг. Глупо, мол, а впрочем, кто их знает?

Но если человек заранее признается кому-нибудь в своем намерении покончить с собой, то по давно установившемуся обычаю принято его высмеивать.

Вообще, считается смешным слышать, как человек говорит о своей смерти.

– Я чувствую, что не протяну долго!

– Га-га-га! – отвечают ему. – Всех нас переживешь!

И говорится это таким тоном, точно человек затеял что-нибудь себе не по чину. Скажите, мол, пожалуйста, туда же! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!

А когда умрет, будут с умилением вспоминать его слова и удивляться. До сих пор не могут привыкнуть, что человек умирает!

* * *

Вспоминается одно происшествие в маленьком уездном городишке.

Был большой летний праздник. Народ гулял по берегу реки. Пили водку, галдели, лущили семечки и дудили на гармонике.

Так как было очень жарко, то человек пять, спустившись вниз по откосу, тут же купались.

Один из купавшихся попал на глубокое место и, не умея плавать, стал тонуть.

– Спасите! – заревел он. – Тону!

– Га! Га! Га! – отвечали с берега. – Тони себе! Одним меньше будет!

– Балует! – говорили бабы – и лущили семечки.

Утопающий погрузился с головой в воду и отчаянно барахтался.

– Братцы! Спасите!

– Га-га-га! Одним меньше! – галдели «братцы».

Голова опять погрузилась, и надолго.

Но вот появилась снова, уже в другом месте. Видно было, что тянет течением.

– Братцы! Да что же это!

– Га-га-га! Одним меньше!

Голова ушла под воду и больше не показывалась.

– А ведь, он никак и вправду потонул, – догадался кто-то на берегу.

– А и то, кажись, утонул!

Долго удивлялись, чесали затылки, тыкали в воду шестами, посылали нырять мальчишек.

Так на глазах у полутысячной толпы в мелкой речонке потонул человек, взывая на помощь.

Почему не поверили, что он тонет?