Как Владимир-князь да стольне-киевский

С Ильёй Муромцем да й порассорился,

Порассорился с каза´ком Ильёй Муромцем,

Засадил казака Илью Муромца

А на тыя ль на погребы глубокие,

А на тыя ль на ледники холодные,

А за тыи за решётки за железные,

А на тыя на казени на смертные,

Не на мало поры-времени – на три´ году,

На´ три году й на три месяца,

Чтобы не был жив дуродний добрый молодец.

У ласкового князя у Владимира

А любимая была дочка одинакая,

Она видит – дело есть нехорошее:

Посадили дуродня й добра молодца

А на тыя погребы глубокие,

А на тыи ль ледники холодные,

А за тыи за решётки железные,

А на тыя на казени на смертные,

Не на мало поры-времени – на три году,

На три году й на три месяца, —

А который бы дуродний добрый молодец

Постоять бы мог за веру й за отечество,

Сохранить бы мог да й стольней Киев-град,

А сберечь бы мог бы церквы Божие,

А сберечь бы мог князя´ Владимира.

Она сделала ключи поддельные,

Положила людей да й потае´нныих,

А снесла о´на й ествушки саха´рние,

Да й снесла она питьвица медвяные,

Да й перинушки, подушечки пуховые,

А одьялышки снесла тёплые,

На себя она шубоньку ведь ю куньюю,

Сапоженки на ноженки сафьянные,

На головушку шапку соболиную.

В полону сидит дуродний добрый молодец,

В полону сидит да й под обидою,

Он не старится, да й лучше ставится.

А тут в ту ль пору, в тое ль времечко

Да й на тот на славный стольний Киев-град

Воспылал собака ли царь Ка´лина.

Посылает он посла да й в стольний Киев-град,

Пословесно собака он наказывал,

Говорит-то й собака таковы слова:

«Поезжай-ка, мой посланник, в стольний

Киев-град,

Заезжай-ка к князю й на широкий двор,

Станови коня ты богатырского,

Выходи на матушку й сыру землю,

Ты й спускай коня на двор, да й не привязывай,

Ты иди в палату белокаменну,

На пяту ты дверь да й поразмахивай,

Не за´пирай дверей в палату белокаменну,

Не снимай-ка кивера ты со головушки,

Не клади креста да й по-писа´ному,

Не веди поклонов по-учёному,

А ты князю Владимиру й не кланяйся,

Его всем князьям да й подколенныим.

Положи-тка грамоту на зо´лот стол,

Пословесно князю выговаривай:

„Ты Владимир-князь да й стольне-киевский!

А очисти-тка ты улицы стрелецкие,

Все широ´ки дво´ры княженецкие,

А наставь-ка ты хмельних напиточок,

Чтобы бочечка о бочечку й частёхонько,

А частёхонько были, близёхонько,

Чтобы было б где стоять собаке царю Калине

Со своима й войсками со великима“».

Тут поезжает посланник в стольний Киев-град,

Он садился, молодец, да на добра´ коня,

Приезжал во славный стольний Киев-град,

Заезжал ко князю й на широкий двор,

Становил коня да й богатырского,

Выходил на матушку й сыру´ землю´,

Он спускал коня во двор, да й не привязывал,

Скоро шёл в палату белокаменну,

На пяту он дверь да й поразмахивал,

Не запирал дверей в палату белокаменну,

Не снимал он кивера да й со головушки,

Не кладёт креста он по-писа´ному,

Не ведёт поклонов по-учёному,

А он князю Владимиру й не кланялся,

Его всем князьям да й подколенныим,

Положил он грамоту й на золот стол,

Пословесно князю й выговаривал:

«Ты Владимир-князь да й стольне-киевский!

А очисти-тка ты улицы стрелецкие,

Все широки дворы княженецкие,

А наставь-ка ты хмельних напиточок,

Чтобы бочечка о бочечку й частёхонько,

А частёхонько было, близёхонько,

Чтобы было б где стоять собаке царю Калине

Со своима й войсками со великими».

Тут Владимир-князь да й стольне-киевский,

А садился князь Владимир на ременчат стул,

А писал он грамоту й посыльнюю

А тому ль собаки царю Калины,

А просил он строку поры-времени,

Не на мало поры-времени – на три году,

На три году и на три месяца:

«Ай же ты собака ли царь Калина!

А дай-ка мни сроку поры-времени,

Не на мало поры-времени – на три году,

Приочистить улицы стрелецкие,

Все широки дворы княженецкие,

А наставить хмельных напиточек,

Чтобы бочечка о бочечку частёхонько,

А частёхонько были, близёхонько,

Чтобы было б где стоять собаке царю Калине

Со своима й войсками со великима».

Подаёт он грамоту послу да й во белы´ руки,

Тут пошёл посланник на широкий двор,

А садился посланник на добра коня,

Приезжал посланник к собаке царю Калине,

Подавает он грамоту посыльнюю

А тому ль собаке царю Калины,

Этот собака ли царь Калина

Прочитал он грамоту й посыльнюю

От того ль от князя й от Владимира,

А даёт он ему строку поры-времени,

Не на мало поры-времени – на три году,

На три году й на три месяца —

Приочистить улички стрелецкие,

Все широки дворы княженецкие,

А наставить хмельных напиточек,

Чтобы бочечка о бочечку й частёхонько,

А частёхонько были, близёхонько,

Чтобы было б где стоять собаке царю Калине

Со своима й войсками со великима.

Да й прошло тут времечки по год поры,

Да й прошло тут времени по два году,

Да й прошло тут времени по три году,

Ведь по три году й по три месяца.

Тут докладуют ко князю ко Владимиру:

«Ты Владимир-князь да й стольне-киевский!

Ты сидишь во тереме златом верхи,

А ты ешь да пьёшь да й прохлаждаешься,

Над собой невзгодушки не ведаешь.

А ведь твой-то славный стольний Киев-град

В полону стоит да й под обидою, —

Обошла его литва поганая

А того ль собаки царя Калины,

Он хочет чёрных мужичков твоих повырубить,

Хочет Божья церквы все на дым спустить,

А тебя, князя´ Владимира, в полон-то взять

Со Опраксией да королевичной,

А в полон-то взять да й голову´ срубить».

Прикручинился Владимир, припечалился,

Он ходил по горенке столовоей,

Да й погуливал о столики дубовые,

Да й ронил Владимир горючи´ слезы,

Говорил Владимир таковы слова:

«А я глупость сделал, князь да стольне-киевский, —

Засадил дуродня й добра молодца,

Старого казака Илью Муромца

А на тыя погребы глубокие,

А на тыи ледники холодные,

А за тыя ль решётки за железные,

Не на мало поры-времени – на три году,

На три году й на три месяца.

А который бы дуродний добрый молодец

Постоять бы мог за веру й за отечество,

Сохранить бы мог наш Киев-град,

А сберечь бы мог он церквы Божие,

Да й сберечь бы мог меня, князя´ Владимира».

Тут у славного у князя й у Владимира

А любима й была дочь одинакая,

Говорит она да й таковы слова:

«Ай же батюшка да й ты Владимир-князь!

А прости-ка ты й меня в вины великоей,

А я сделала ключи поддельные,

Положила людей потаенныих

На тыи погребы глубокие,

Да й снесли-та й ествушки сахарние,

Да й снесли-та й питьвица медвяные,

Да й перинушки, подушечки пуховые,

Одеялушки снесли да й теплые,

А сапоженки на ноженки сафьянные,

На себя снесли да й кунью шубоньку,

А шапку на головушку й соболиную

А тому ль дуродню добру молодцу,

Старому казаку Илье Муромцу.

Он есть жив бога´тырь святорусскии,

В полону сидит да й под обидою,

Он не старится, да й лучше ставится».

Тут Владимир-князь да й стольне-киевский,

А берёт Владимир золоты ключи,

Да идёт на погребы й глубокие,

Отмыкает погребы глубокие,

Усмотрел он дуродня добра молодца,

Старого казака Илью Муромца:

На себе у него да й кунья шубонька,

А сапоженьки на ноженьках сафьянные,

На головке шапка соболиная,

Да й перинушки, подушечки пуховые,

А одьялышки да й ещё тёплые,

Перед ним стоит ествушка сахарнии,

Перед ним стоит питьвицо медвяныи,

В полону сидит богатырь святорусскии,

Он не старится, да й лучше ставится.

Тут Владимир-князь да й стольне-киевский,

Он берёт ёго й за ручушки за белые,

Да й за перстни брал да й за злаченые,

Целовал во уста да й во сахарние,

Да й повёл его в палату белокаменну.

Приводил его в палату белокаменну,

Да й во горенку он во столовую,

Да й садил за столики дубовые,

За тыи за скамеечки окольние,

Да й кормил его ествушкой сахарноей,

Да й поил его питьвицем медвяныим.

Говорит Владимир таковы слова:

«Ай же старый казак ты Илья Муромец!

Ты прости меня в вины великоей,

На меня ты, князя, ведь не гневайся,

А постой-ка ты за веру й за отечество,

Да й за тот за славный стольний Киев-град,

Да й за тыя ль за церквы да й за Божие,

За меня, за князя за Владимира.

Наш ведь Киев-град да й в полону стоит,

В полону стоит да й под обидою —

Обошла ведь его литва поганая

А того ль собаки царя Калины,

Хочет чёрных мужичков он всех повырубить,

Хочет Божьие церквы все на дым спустить,

А меня, князя Владимира, в полон возьмёт

Со Опраксией да й королевичной».

Так тут старый казак да Илья Муромец

Он поел тут ествушок сахарниих,

Да й попил тут питьвицов медвяныих,

Выходил за столиков дубовыих,

Да й за тых скамеечек окольныих,

Выходил на славный на широкий двор,

Да й на тот на славный стольне-Киев-град,

Он ходил-гулял по городу по Киеву,

Цельный день гулял с утра й до вечера,

Заходил в свою палату й белокаменну,

Да й во тую ль горенку столовую,

Он садился к столику дубовому,

А за тыи скамеечки окольные,

Он поел тут ествушки сахарноей,

Да й попил он питьвицов медвяныих,

Спать ложился й на кроваточку тесовую,

Да й на тую ль на перинушку пуховую.

А поутрушку вставал ранёшенько,

Умывался он да добелёшенька,

Одевался он да й хорошохонько,

Он одел одёжу драгоценную,

А снарядную одёжицу опальную,

Манишечки-рубашечки шелко´вые.

Да й берёт свой ту´гой лук разрывчатой,

А набрал он много стрелочек калёныих,

А берёт свою он саблю вострую,

Своё вострое копьё да й муржамецкое,

Выходил молодец тут на широкий двор,

Заходил он в конюшню во стоялую,

А берёт тут молодец добра коня,

А берёт коня за поводы шелковые,

Его добрый конь да й богатырскии

Не в пример лучше он выпоен да й выкормлен

У его ли паробка любимого.

Говорит тут старый казак Илья Муромец:

«Ай же верный мой слуга ты неизменныи!

Я люблю тебя за то и жалую,

Что кормил, поил ты моего добра коня».

Он берёт коня за поводы й шелковые,

Выводил коня да й на широкий двор,

Становил коня он посреди двора,

Стал добра коня молодец заседлывать,

Он заседлывал коня да й закольчуживал,

Садился молоде´ц да й на добра коня,

Да й поехал молодец и с широка двора,

С широка двора в раздольице чисто´ полё,

Подъезжал ко рать-силы великоей.

Он вскочил на гору й на высокую,

Посмотрел на все четыре на сторонушки,

Он не мог на´смотреть конца й краю´ силы´ татарскоей.

А скрозь пару-то ведь лошадиного,

Да скрозь того пару человечьего

Да й не может пропекать да й красно солнышко;

Ото ржания да й лошадиного,

А от покриков да й человеческих

Ужахается сердечко й молодецкое.

А тут старый казак Илья Муромец

Он спускался с той горы высокоей,

Он тут ехал по раздольицу й чисту полю

А об этую рать-силу великую.

А скочил на эту гору на высокую,

Посмотрел на все четыре на сторонушки, —

Он не смог насмотреть конца й краю´ силы´ татарскоей:

От того ли пару лошадиного,

Скрозь того пару человечьего

Не может пропекать да й красно солнышко;

Ото ржания да й лошадиного,

А от покриков да й человеческих

Ужахается сердечко й молодецкое.

Старый казак Илья Муромец

Он спускался с той горы высокоей,

Он тут ехал по раздольицу й чисту полю,

А об этую о рать-силу великую.

Да й скочил на гору й на высокую,

Посмотрел на все четыре й на сторонушки,

Посмотрел он в восточную сторонушку, —

А во той восточноей сторонушки,

Во славноем во раздольице чистом поли

Стоят добры кони богатырские

У того ль они да й у бела шатра,

Оны зоблют пшеницу белоярову.

Так тут старый казак да Илья Муромец

Он спускался с той горы высокоей,

А поехал в восточную сторонушку

Ко тому он да й ко белу шатру.

Приезжал молодец тут ко белу шатру,

Становил коня он богатырского,

Выходил на матушку й сыру землю,

Принакинул ко´ню й поводы шелковые,

Он спустил коня к поло´тну белому,

Его й добрый конь да й богатырскии

Смелой грудью шёл к полотну белому,

А все добрые кони расскочилися.

Говорит старый казак тут Илья Муромец:

«А ведь верно есть еще й во белом шатри,

А мне-то есть еще Божья´ помочь».

Тут старый казак Илья Муромец

Заходил тут он да й во белой шатер,

А во том во славном во белом шатри

А его крестовый ещё й батюшка,

А Сампсон-то и есть да и Самойлович

Со своей дружинушкой хороброей

Он садится хлеба-соли кушати.

Говорит Самсон да й таковы слова:

«Ай же крестничек да ты любимый мой,

Старый казак да Илья Муромец!

А садись-ка с намы за единый стол,

А поешь-ка ествушки сахарнеей,

Ты попей-ка питьвицов медвяныих».

А тут старый казак да Илья Муромец

А садился молодец тут за единый стол,

Да й поел он ествушек сахарниих,

Да й попил он питьвицов медвяныих.

Тут удалые дуродни добры молодцы

А ложатся спать да й во белом шатри.

Говорит Илья тут таковы слова:

«Ай же ты крестовый ты мой батюшка,

А Сампсон же ты да и Самойлович,

А вы вся дружинушка хоробрая!

Вы й седлайте-тка ко´ней богатырскиих,

Да й поедемте в раздольице в чисто поле,

Постоимте за веру й за отечество,

Сохранимте мы да й стольний Киев-град,

Сохранимте мы да й церквы Божие,

Сберегёмте мы князя й Владимира».

Говорит тут Самсон ещё й Самойлович:

«Ай же ты любимыи мой крестничек,

Старый казак да Илья Муромец!

А не будем мы коней седлать,

Не поедем в раздольице й чисто полё,

В поле биться, больно й раниться,

А на тыи на удары й на тяжёлые,

А на тыи ль побоища на смёртные.

Много есть у князя й у Владимира,

Много есть господ да й бояринов,

Он их кормит, пои´т, да он их жалуёт.

Ничего ведь мы от князя й не предвидели».

Так тут старый казак да Илья Муромец

Он ведь бьёт челом ещё й на дру´гой раз,

Говорит тут молодец он таковы слова:

«Ай же ты крестовый ты мой батюшка,

А Сампсон же ты да и Самойлович,

А вы вся дружинушка хоробрая!

Вы седлайте-тка коней богатырскиих,

Да й поедемте в раздольице в чисто поле,

Постоимте за веру й за отечество,

Сохранимте мы да й стольний Киев-град,

Сохранимте мы да й церквы Божие,

Сберегёмте мы князя й Владимира».

Говорит тут Самсон ещё й Самойлович:

«Ай же ты любимыи мой крестничек,

Старый казак да Илья Муромец!

А не будем мы коней седлать,

Не поедем в раздольице й в чисто полё,

В поле биться, больно й раниться,

А на тыи на удары й на тяжёлые,

А на тыи ль побоища на смёртные.

Много есть у князя й у Владимира,

Много есть господ да и бояринов,

Он их кормит, поит да и жалуёт.

Ничего ведь мы от князя й не предвидели».

Старый казак да Илья Муромец

А он бьёт челом ещё й по третий раз,

Говорит молодец да й таковы слова:

«Ай же ты крестовый мой батюшка,

А Самсон же ты да и Самойлович!

А седлай-тка коней богатырских,

Мы поедемте в раздольице чисто полё,

Постоимте за веру, за отечество,

Сохранимте вы да й церквы Божие,

Сберегёмте вы князя Владимира».

Так тут все молодцы´ на спокой легли.

А старый казак да Илья Муромец,

Выходил молодец да из бела шатра,

Да й садился молодец тут на добра коня,

А выехал в раздольице й чисто полё

Да й ко той ли рать-силе ко великоей.

Подъезжал он ко рать-силе ко великоей,

Он просил себе тут Бога на´ помочь

Дай й пречистую пресвятую Богородицу,

Припускал коня он богатырского

На этую на рать-силу великую.

А он стал как силы с крайчика потаптывать,

Как куда проедет – па´дёт улицмы,

Перевёрнется – дак переулкамы.

Его добрый конь тут богатырскии

Взлепетал язы´ком человеческим:

«Ай же старый ты казак да Илья Муромец!

Напускаешь ты на рать-силу й великую,

А ведь сила есть тут очень сильняя,

А ведь воины-то есть могучие,

Поляницы есть ведь разудалые;

Есть три по´ подкопаны глубокиих,

Я прогрязну в первы ямы-подкопы глубокие, —

Я оттуда с подкопов повыскочу,

А тебя, Илью Муромца, й повыздыну;

Я прогрязну в други ямы-подкопы глубокие, —

А я с дру´гих ям-то ведь повыскочу,

А тебя, Ильи Муромца, й повыздыну;

Я й прогрязну в третьи ямы-подкопы глубокие, —

Я ведь с третьих ям да как-нибудь повыскочу,

А тебя, Ильи Муромца, не выздыну».

Разгорелося сердце й у богатыря,

А у старого ль казака Ильи Муромца,

Говорит тут он да й таковы слова:

«Ах ты волчья сыть да й травяной мешок!

Ты оставить хочешь в ямах во глубокиих».

Он берёт тут в руки плёточку шелковую,

Он тут бил коня да й по тучно´й бедры,

Первый раз он бил коня между ушей,

Дру´гой раз он между ноги между задние,

А давал удары всё тяжёлые.

Его й добрый конь тут богатырскии

По чисту полю он стал поскакивать,

Не в пример он зло поехал по чисту полю,

Он прогрязнул в первы ямы-подкопы глубокие, —

А он с первых ям ещё й повыскочил

Да й казака Илью Муромца й повыздынул;

Он прогрязнул в други ямы-подкопы глубокие, —

А он с других ям ещё й повыскочил

Да й казака Илью Муромца повыздынул;

Он прогрязнул в третьи ямы-подкопы глубокие, —

С третьих ям конь ещё й повыскочил,

А казака Ильи Муромца й не выздынул,

Он свернулся с седелышка черкальского,

А упал в ямы-подкопы глубокие.

Не могли захватить коня й татарова,

Тут напа´дали татарова й поганые

На того ль дуродня добра молодца,

Да й сковали Ильи да й ножки резвые,

Да й связали Ильи да ручки белые,

Да й хотели срубить буйну й головушку.

Говорят тут татарова поганые:

«Не рубите как ему буйно´й головушки,

Это есть богатырь святорусскии.

Вы сведёмте его к собаке царю Калину,

Что он знает – над ним дак то пусть и делаёт».

Повели тут дуродня добра молодца

А к тому собаке царю Калину,

Приводили к собаке царю Калину

А вот оне да и во бел шатер,

Говорит собака ли царь Калина:

«Ай же ты стерва й молодой щенок!

Напускаешь ты й на рать-силу великую,

А ведь сила есть тут очень сильняя,

Воины ведь есть могучие,

Поляницы есть ведь разудалые,

Есть три подкопа подкопаны глубокие.

Ай же старый ты казак да Илья Муромец!

Не служи-ка ты князю ведь Владимиру,

Ничего ведь вы от князя не предвидите,

А служи ты мне, собаке царю Калины, —

Положу я те´бе ествушку й сахарнюю,

Положу я тебе питьвица медвяные,

Я дарить буду й да´ры драгоценные».

Говорит собака ли царь Калина:

«А раскуйте-ка Ильи вы ножки резвые,

Развяжите-ка Ильи да ручки белые».

Расковали Ильи да ножки резвые,

Развязали Ильи да ручки белые,

Старый казак тут Илья Муромец

А вставал молодец на резвы´ ноги,

Говорит тут он да й таковы слова:

«Ай же ты собака ли царь Калина!

Не могу я служить тебе, собаке царю Калины,

У меня сделаны заповеди великие,

Что служить мне князю-то Владимиру,

Сохранять мне надо стольний Киев-град,

Сберегать я й буду церквы Божие,

Сохранять буду´ веру православную,

Сберегать буду князя Владимира».

Так тут старый казак Илья Муромец

Повернулся он тут в шатри белоем

Да й пошёл в раздольице в чисто полё.

Говорит собака ли царь Калина:

«Ай же мои вы слуги верные!

Вы скуйте-ка Ильи да й ножки резвые,

Вы свяжите Ильи да й ручки белые».

Тут напа´дали татарова поганые

На того ль казака Илью Муромца,

А тут старый казак да Илья Муромец

Он схватил татарина как за ноги,

Он как стал татарином помахивать,

Он тут стал татар да й поколачивать,

А татары от него да й стали бегати.

А он бросил татарина тут в сторону

Да й пошёл в раздольице й чисто полё.

Пригодились быть при себе свистки да й богатырские,

Засвистал в свистки он богатырские —

Его добрый конь тут богатырскии

Прибежал он из чиста поля

А со всею сбруей богатырскоей.

А тут старый казак да Илья Муромец

Он берёт коня за поводы шелковые,

Садился молодец тут на добра коня

Да й поехал по раздольицу й чисту полю.

Он вскочил на гору й на высокую,

Посмотрел в восточную сторонушку, —

А во той восточноей сторонушке

А стоят кони богатырские

У того ли они да й у бела шатра,

Они зоблют пшеницу белоярову.

Так тут старый казак да Илья Муромец

Выходил на матушку й сыру землю,

Скоро й ту´гой лук разрывчатой отсте´гивал

От правого ль стремечки булатнего,

Натянул тетивочку шелковую,

Наложил он стрелочку калёную,

Говорил Илья да й таковы слова:

«Ты просвистни, моя стрелочка й калёная,

А во славное раздольице чисто полё,

А пади-ка ты да й в этот бел шатёр,

А ты выхвати крышку со бела шатра,

Да й пади Самсону на белы груди,

Выхвати цапеньку й немалую,

А немалую цапенку, невредимую».

Да й спустил он тетивочку шелковую

А во эту стрелочку калёную,

Тут просвистнула его стрелочка калёная

А во это славныи во белой шатёр,

Она й выхватила крышку со бела шатра,

Она пала Самсону на белы груди.

У того ль Самсона у бога´тыря

Пригодился быть да крест на вороте,

Крест на вороте да й ровно три´ пуда.

Пробудился он от звону от крестового,

Да й вскочил Самсон тут на резвы´ ноги,

Говорит Самсон тут таковы слова:

«Ай же мои братьица крестовые,

Вы богатыри да святорусские!

Вы вставайте, братцы, на резвы ноги

Да й седлайте коней богатырскиих:

Прилетели нам гостинички-подарочки

От моего крестничка любимого,

А от старого казака Ильи Муромца.

А его ведь стрелочка калёная

Выхватила крышку й со бела шатра,

А пала мне да й на белы груди.

Вы поедемте в раздольице в чисто поле,

Постоимте за веру, за отечество,

Верно – мало ему в поле можется.

Сохранимте мы да стольний Киев-град,

Сохранимте мы да й церквы Божие,

Сберегёмте мы князя й Владимира».

Тут удалые дуродни добры молодцы

Оседлали коней богатырскиих,

А садились на коней богатырскиих,

А поехали в раздольице й чисто поле,

А ко этой ко рать-силе великоей.

А стары´й казак тут Илья Муромец

Он тут смотрит с горы высокоей,

А куда поедут эти двенадцать да й богатырей —

А ко рать ли силе ко великоей,

Аль во то´е во раздольице чисто полё.

Тут поехали двенадцать-та й богатырей

А ко той ли рать-силе великоей.

А тут старыи казак да Илья Муромец

Он поехал наперелуч тринадцатый.

Оны съехались тут, поздоровались,

Становили добрых коней богатырскиих,

Оны делали сговор между собой,

Как же им побить литва поганая.

Говорит старый казак да Илья Муромец:

«Ай же мои братьица крестовые,

Вы богатыри да святорусские!

А ведь сила есть тут очень сильная,

А ведь воины тут есть могучие,

Поляницы есть тут разудалые,

Есть три подкопа подкопаны глубокие».

Тут удалые дуродни добры молодцы

А просили себе да й Бога на´ помочь,

Пречистую пресвятую Богородицу.

Припускали добрых коней богатырскиих

А на этую на рать-силу великую,

Стали силы с крайчика й потаптывать,

А куда поедут – па´дёт улицмы,

Перевернётся – дак переулкамы.

Оны вытоптали силушку, повыкололи,

А того ль собаку царя Калину

А оне его да ведь и в плен брали´.

Говорят удалы добры молодцы:

«А отрубимте собаке буйну й голову».

Говорит старый казак да Илья Муромец:

«Ай же мои братьица крестовые,

Вы богатыри да й святорусские!

Не рубите ему буйноей головушки,

А свезёмте его да й во стольний Киев-град

А ко ласковому князю ко Владимиру, —

Что он знает над ним, так то пусть делает».

Привозили тут собаку Калина

А во тот во стольний Киев-град

А ко ласковому князю ко Владимиру.

Говорят удалы добры молодцы:

«Ты Владимир да й князь стольне-киевский!

Привезли тебе царя Калину, —

Что ты знаешь над ним, да то и сделаешь.

А его мы рать-силу великую

Мы разбили в раздольице чистом поли».

Говорит тут князь Владимир таковы слова:

«Благодарствуй вас, могучие богатыри,

Что стояли вы за славный стольний Киев-град,

Охраняли да й церквы Божие,

Сберегли меня, князя Владимира».

А того собаку царя Калину

Отпустил во славну во темну´ Орду.

Да и тым былиночка й покончилась.