Кажется прямо-таки чудом, но недавно, совсем недавно одна из тех книжечек, прошедших в огненные годы немереный путь на фронте и в тылу, дошла до меня от дочери одной из ветеранов «Правды» Нины Александровны Архипенко. Маленькая брошюра карманного формата: ее легко было спрятать, если ты на оккупированной территории, среди врагов. На обложке, на суровом черном фоне, – яркие языки пламени. И надпись «Таня», тоже словно огнем.

Открывает памятное издание самая известная предвоенная Зоина фотография, а дальше трагический снимок, сделанный С. Струнниковым. Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении ей звания Героя Советского Союза от 16 февраля 1942 года. Оба очерка П. Лидова. А еще – выступление по радио Любови Тимофеевны Космодемьянской, напечатанное «Правдой» 18 февраля, и один из откликов на него – фронтовое письмо, тоже с правдинской страницы из номера за 8 марта.

Внимание! Я-то помню и это радиовыступление матери героини, обращенное прежде всего к советской молодежи, и многие письма, адресованные ей же, матери, которые тогда печатались в газетах и передавались по радио. Сегодня кто-то брюжзит «через губу»: это, мол, советская пропаганда. Если пропагандой называть то, что идет из самых глубин сердца и души, я согласен. Но судите сами, Любовь Тимофеевна с первых дней ощутила, что в своем горе она не одинока. И представьте себе, было именно так вовсе не потому, что кто-то «предписал» или «приказал», чтобы так было.

«Однажды, – вспоминала Любовь Тимофеевна в своей книге, – когда я вынимала из ящика газету, к моим ногам упало несколько писем. Я подняла их и развернула первое попавшееся – чуть потертый на сгибах фронтовой треугольник без марки.

“Дорогая мать…” – прочла я и заплакала.

Это писали незнакомые люди, бойцы Черноморского флота. Они старались поддержать меня в моем горе, называли Зою сестрой и обещали мстить за нее.

И вот каждое утро почта стала приносить мне письма. Откуда только не приходили они! Со всех фронтов, со всех концов страны столько теплых, дружеских рук протянулось к нас с Шурой, столько сердец обратилось к нам. Писали и дети, и взрослые, матери, потерявшие своих детей на войне, ребята, у которых фашисты убили родителей, и те, кто в это время был на поле боя. И все они словно хотели принять на себя часть нашего горя…»

Действительно, незнакомые люди, тысячи людей, душевным теплом и участием согревали мать и брата Зои, а Любовь Тимофеевна и Шура, каждый по-своему, старались соответствовать такой любви. И делать все возможное для главного – для Победы.

Вот и радиообращение матери, напечатанное в «Правде» и вошедшее в изданную «Правдой» книжечку, было о самом главном. Поведав, какой росла ее дочь, как относилась к жизни, к Родине, к комсомолу, Любовь Тимофеевна сказала:

«Товарищи! Сердце мое тяжело ранено, и время не залечит эту рану. Но я горжусь, что дочка моя смело пошла на великое дело и осталась сильной, честной, гордой до последнего своего дыхания. Зоя встретила смерть как настоящий человек, борец, коммунист.

…Пусть будут прокляты эти фашистско-немецкие кровососы, душегубы! Пусть их матерям, их дочерям приснится страшная казнь моей Зои! Кровавые палачи получат по заслугам! Я знаю это. Фашизм будет истреблен раз и навсегда. Я знаю это, товарищи. Но я прошу вас, как мать, потерявшая любимое дитя: отомстите скорее и за мою Зою!

Отомсти, молодежь, немецким зверям, которые мучили, терзали мою дочку!

Я прошу вас об этом. И я повторяю вслед за незабвенной своей Зоей:

– Будьте смелее! Боритесь, бейте немцев! Смерть фашистским палачам! Смерть им!»

А бойцы отвечали: «Отомстим за Зою!» Писали это на танках и самолетах. Клялись отомстить. Таким письмом в адрес Зоиной матери (одним из тысяч!) завершалась и та книжка «Правды», тоже сходу отправившаяся воевать:

«Сейчас ночь, темная и грозная. Нас пятеро командиров Красной Армии. Сидим мы в землянке. Бой давно стих, с рассветом он начнется заново. Нам бы поспать, но спать невозможно. Мы прочли вашу речь…

Вам, нашей матери, вырастившей для нас героиню, – наша сыновняя благодарность… Мы не забудем. Мы отомстим. Она погибла геройской смертью, но дух ее живет…

Держитесь, мама! Победа будет за нами!»

Так твердо и уверенно: «Будет за нами…» А ведь еще только начало 1942-го. И это Зоя, ее подвиг и дух, ее героический пример, конечно, прибавили уверенности в Победе.

Сознавая, что слово матери тоже действует во имя Победы, Любовь Тимофеевна стала все чаще выступать перед людьми, когда ее приглашали. Вот как вспоминала потом про первое приглашение и самое первое свое выступление: «…В дверь нашей комнаты несмело постучали, и вошла незнакомая девушка. Она была высокая, худенькая; смуглое лицо, короткая стрижка и большие глаза – только не серые, а синие – напомнили мне Зою. Она стояла передо мною смущенная и неловко теребила в руках платок.

– Я с военного завода, – сказала она, запинаясь и робко поглядывая на меня из-под ресниц. – Я… наши комсомольцы, мы все очень просим вас: приходите к нам на комсомольское собрание… и выступите. Мы очень-очень просим вас, очень! Я понимаю, вам это трудно, но мы…

Я сказала, что выступать не могу, но на собрание приду.

На другой день к вечеру я пошла на завод. Он находился на окраине Москвы; многие строения вокруг были полуразрушены.

– Фугаска упала. Пожар был, – кратко пояснила провожатая, отвечая на мой безмолвный вопрос.

Когда мы вошли в красный уголок, собрание уже началось. Первое, что я увидела, – лицо Зои, смотревшее па меня со стены за столом президиума. Я тихо села в стороне и стала слушать.

Говорил юноша, почти подросток. Он говорил о том, что план уже второй месяц не выполняется, говорил сердито, горячо. Потом выступил другой, постарше, и сказал, что опытных рук в цехе становится все меньше и меньше, вся надежда на ремесленников.

– А холод какой! Цех не лучше погреба! Руки к металлу примерзают! – раздался голос с места.

– Не стыдно тебе! – крикнула моя спутница, резко обернувшись в ту сторону. – Посовестись!

Неожиданно для себя я встала и попросила слова. Меня пригласили пройти на невысокую трибуну, и пока я шла, Зоины глаза с портрета смотрели мне прямо в глаза. Теперь портрет Зои был за мною, немного сбоку, как будто она стояла за моим плечом и смотрела на меня. Но я не говорила о ней.

– Ваши братья, ваши сестры на фронте каждый день, каждый час жертвуют жизнью, – сказала я. – Ленинград голодает… Каждый день от вражеских снарядов гибнут люди…

Нет, не стану пытаться передать то, что я сказала тогда. Я не помню слов. Но глаза молодежи, устремленные на меня, подтвердили: я говорю то, что нужно.

Потом они отвечали мне – коротко, решительно.

– Мы будем работать еще злее, – сказал тот, кто выступил первым.

– Мы назовем нашу бригаду именем Зои, – сказал другой.

…Через месяц мне позвонили с того завода.

– Любовь Тимофеевна, мы теперь перевыполняем план, – услышала я.

И я поняла: дать горю сломить себя – значит оскорбить память Зои. Нельзя сдаться, упасть, нельзя умереть. Я не имею права на отчаяние. Надо жить.

Выступать перед людьми, говорить с большой аудиторией мне было очень трудно. Но я не могла отказать, когда меня просили приехать, а это бывало все чаще. Не смела отказать потому, что поняла: если мое слово помогает, если оно доходит до людей, до молодежи, если я могу внести хоть небольшую долю в великую борьбу с врагом – значит, я должна это сделать».

* * *

То было только начало ее огромной, поистине подвижнической работы, связанной с памятью Зои, – работы, продолжавшейся затем много лет. До последних дней жизни.

И, конечно, была она в этом святом деле далеко не одна. Выдающийся скульптор Матвей Манизер уже в 1942-м создает один из лучших монументов героини, удостоенный Сталинской премии. Знаменитое содружество трех друзей-художников, известное как Кукрыниксы, пишет картину, запечатлевшую казнь в Петрищеве. Кинорежиссер Лео Арнштам снимает художественный фильм «Зоя». А Маргарита Алигер, талантливый поэт, входит в захватывающую тему одноименной пронзительной поэмой – лирической и героической. И многие театры ее инсценируют, ставя спектакль под названием «Сказка о правде»…

Впрочем, всех поэм, стихов и песен, посвященных любимой героине и родившихся тогда же, в годы войны, наверное, невозможно не только собрать, но и перечислить. Приведу хотя бы одно из первых стихотворений, написанное для бойцов на фронте и посланное с письмом матери Зои 3 марта 1942 года лейтенантом Владимиром Егоровым:

Стихи фронтовика, обращенные к фронтовикам…

Говорят, Сталин приказал не брать в плен офицеров и солдат 197-й немецкой пехотной дивизии, «отличившейся» истязаниями и казнью Зои. Достоверного источника мне найти не удалось, но все более убеждаюсь: в сознании народном это крепко живет.

А вот факты. Дивизия та будет разгромлена под Смоленском, добивать же остатки ее предстоит на белорусской земле. К этому мы еще вернемся.

* * *

Конечно, не измерить и не подсчитать влияния Зои на тех, кто стали героями Великой войны вслед за ней, под ее воздействием. Но один, особенно знаковый в моем представлении факт следует привести.

Донбасс, город Краснодон, тогда Ворошиловградская, а ныне Луганская область. В начале 1942-го фашисты этот город еще не смогли захватить, и газета «Правда» приходит сюда. Она приходит и в дом, где живет семья Кошевых.

Здесь мальчик Олег. Скоро о нем, как и о Зое, узнают вся страна, весь мир. Узнают о комиссаре подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия» Олеге Кошевом. А пока он девятиклассник, хотя сейчас, когда враг рвется к городу, учиться все труднее. Про то, что и как происходило в этой семье, рассказала мать Олега – Елена Николаевна в своей волнующей книге «Повесть о сыне», изданной, разумеется, уже после войны. Так вот, полстранички из нее, относящиеся к нашей теме:

«У нас на квартире поселился комиссар, майор Василий Данилович Говорущенко. За несколько дней Олег близко с ним сошелся. О многом они беседовали, но всегда заканчивали разговор о войне, о трудностях ее, о неизбежной победе над врагами.

Как-то, морозным днем, Говорущенко принес свежие газеты. Олег первым кинулся к ним. Перебирая их, сын увидел статью о геройском подвиге и смерти Зои Космодемьянской.

– Хотите, прочитаю вслух? – спросил он взволнованно.

Статья эта ударила Олега, кажется, в самое сердце. Как он ни старался закрыть глаза газетой, я заметила в них слезы.

Кончив читать, он тихо сказал:

– Вот настоящая комсомолка!

Некоторое время он сидел, опустив голову, задумчивый. Может быть, в это мгновение он представлял себе мужественный путь Зои, а возможно, что именно тогда его сердце загорелось огнем мести, который уже никогда с тех пор не угасал в его груди.

Вдруг он поднял голову, взглянул на нас и сказал:

– Если бы и мне пришлось попасть в их руки, мама…

Он замолчал и молчал долго.

Помню, был обычный донбасский зимний день с морозом и резким ветром. За окнами лежал глубокий снег. Густой иней облепил сучья деревьев, окна в домах. Ветер тревожно высвистывал в трубе.

Долго в нашем доме говорили о Зое. Олег слушал, сосредоточенно думая о чем-то своем.

Когда пришли газеты с портретом Зои, Олег вырезал его, заботливо вставил в рамку и повесил над своей кроватью».