Остаток лета и осень пролетели совсем незаметно. Наступала последняя, в этом никто уже теперь не сомневался, военная зима. Война уже выкатилась за пределы советских границ и громыхала теперь в Европе, неумолимо приближаясь к фашистскому логову, освобождая города и страны, порабощенные немецкими полчищами.

Однако, ожидаемого всеми облегчения зимние месяцы не принесли. Потоком хлынула леденящая души людей информация из освобожденных от немцев областей. Одно за другим раскрывались нацистские преступления, совершенные ими на оккупированных территориях. И от преступлений этих шевелились волосы и обмирали сердца. А когда появились вести из первых освобожденных нашими войсками концентрационных лагерей, ужасу людскому не было предела.

Теперь через восстановленную в Сталинграде железнодорожную ветку эшелоны двигались в обе стороны: в одну – с танками, оружием, свежим пополнением, а в другую – с ранеными и освобожденными из фашистского плена. Часть из них оставалась в восстановленных сталинградских госпиталях.

Бывшие узники представляли собой страшное зрелище. Привыкшая, казалось, ко всему и повидавшая самые тяжёлые и страшные ранения, Варя первое время боялась к ним даже приблизиться. Но жалость, сменившаяся тупой злостью, взяла свое, и персонал с каким-то остервенением кинулся выхаживать полутрупы, когда-то бывшие здоровыми, полными жизни людьми.

***

И вот, наконец, весна, наступившая в этом году очень рано, будто торопясь навстречу Победе. Снег сошел в конце февраля, а уже в начале апреля город зазеленел свежей листвой. И в один из этих, по-летнему теплых дней, произошло событие, потрясшее Варю до глубины души, событие, принесшее величайшую радость и огромную боль. Вернулся отец.

Только это был не тот сильный, умный, добрый мужчина, которого помнила Варя. Это был совсем другой человек, больной, с изувеченной многолетним пленом психикой старик. Последние, хрупкие остатки его разума раздавила весть о гибели жены и сына.

Он покорно пришел в комнату барака, куда Варя привела его буквально за руку, и тихо занял отведенную ему лежанку. Он спокойно садился к столу, когда звали, и также спокойно выходил на улицу, если Варя приглашала погулять. Но все это он делал абсолютно молча. Шли дни, а он так и не произносил ни слова. И глаза его были неуютно пустыми, проблеск чего-то живого появлялся в них только, когда взгляд его падал на Митьку. Он даже брал малыша на руки, сажал на колени и тихонько гладил по кудрявой головёнке. В такие минуты казалось, что что-то внутри него оживает, но потом все становилось по-старому.

Впрочем, иногда Сергей Дмитриевич все-таки говорил. Но от этих слов Варвару сковывал леденящий ужас, потому что говорил он только о концлагере. Иногда это было просто бессвязное бормотание, а иногда вполне, казалось, осмысленные слова, складывающиеся в целые предложения. Из этих редких, немногословных высказываний складывала Варя картину произошедшего с отцом.

В ходе большого наступления под Москвой наши войска неожиданно «забуксовали» под Юхновым. Обстановка не менялась уже несколько дней, поэтому никто не понял, как немецкие танки оказались на опушке осиновой рощи, где располагался полевой госпиталь, буквально в полукилометре от нашей передовой. Все случилось так неожиданно, что люди даже не успели толком осознать происходящее. Всех, кто мог передвигаться, в том числе медицинский персонал согнали в кучу, подгоняя стволами автоматов построили в колонну и погнали через рощу, палатки с находящимися в них ранеными были просто раздавлены гусеницами танков. И всё это без единого выстрела, то ли немцы не желали привлекать внимание, то ли просто пожалели на беззащитных людей патронов.

Спустя буквально несколько часов Сергей Дмитриевич вместе с несколькими легко ранеными бойцами оказался в лагере. Это была просто огороженная площадка с единственным деревянным сооружением, где немецкая охрана спасалась от январских холодов. Пленные же круглосуточно находились под открытым небом. Кормили один раз в день ледяной баландой, непонятно даже из чего приготовленной. Вся территория лагеря просматривалась с немецких вышек как на ладони, поэтому немцы довольно быстро обратили внимание на заключенного, пытавшегося оказать хоть какую-то помощь больным и раненым. Он немедленно был доставлен к начальству, допрошен «с пристрастием» и, когда выяснилось, что хирург, отправлен в тыл.

– Они заставляли меня оперировать… Лечить их солдат… Я не мог отказаться…

Потом опять был лагерь, где военного хирурга тоже пытались использовать «по назначению», но теперь уже в отношении узников, у которых требовалось брать кровь или органы для пересадки немецким солдатам. Не пожелавшего сотрудничать с представителями «высшей расы» врача после необходимых на их взгляд процедур: карцера и публичной порки проволочной плетью с металлическим узлом на конце, отправили в другой лагерь, но уже с пометкой «склонен к побегу, особо опасный». Он и действительно попытался в конце концов бежать вместе с несколькими узниками. Но натасканные на поиск людей овчарки довольно быстро взяли след, и меньше, чем через сутки после побега, растерзанные, разодранные тела, едва подававшие признаки жизни, были доставлены назад в лагерь и брошены безо всякой помощи умирать в назидание остальным. Но заключенный Павленко почему-то не умер, он просто тихо лежал на нарах в самом дальнем углу, ни о чём больше не думая, ничего больше не желая. Шли дни, недели, раны заживали, а вот память уходила, стирая целые куски того, что произошло с ним за три года плена.

И чем яснее становилась картина того, что пришлось пережить отцу, тем больший ужас охватывал Варвару, а желание хоть как-то помочь ему, перемешанное с осознанием невозможности этого, лишало ее сна, не давало ни о чем думать.

А вот Сергею Дмитриевичу, казалось, было все равно, он жил теперь одними инстинктами, среди которых самым выраженным оказался отцовский, и объектом его стал внук. Поэтому уже через несколько недель Варя стала спокойно оставлять на него Митьку, который занимал мысли и время отца и не давал ему думать о чём-то другом, что могло вызвать болезненные воспоминания. И, не смотря на постоянное молчание отца и безудержную говорливость Митьки, постоянно осваивавшему новые слова и вечно что-то лепетавшего, мужчина отлично понимали друг друга, гораздо лучше, чем понимала их Варя.