Лето полыхало солнцем, теплом, запахом молодой зелени. И все это вместе взятое создавало ощущение чего-то нового, возрожденного. Домой идти не хотелось, чтобы ещё и ещё надышаться, насладиться этим ощущением.

Сегодня восстановленный «Красный октябрь» вступил в строй и дал первую плавку. Во дворе завода, казалось, собрался весь город. И был торжественный митинг, и артисты и, вот чудо, духовой оркестр. Варя не слышала оркестра с начала войны, и теперь его звуки будили в душе воспоминания о той, мирной, счастливой жизни, где еще не было места боли, разочарованию, тревогам, разбившимся надеждам. Но сегодня это была не разрывавшая на части тоска, а какая-то теплая, нежная грусть. На танцы Варя не осталась, а взяв Митьку, на днях справившего свой первый день рождения, решила пройтись.

Она медленно, подстраиваясь под шаги ковылявшего за ней сынишки, шла по аллее тоненьких, высаженных этой весной акаций. Перед ее мысленным взором вставали не забытые, но размытые временем и пережитой болью образы: улыбающиеся, счастливые родители, принесшие домой маленького братишку, сразу покорившего Варино сердце, потом он сам, самозабвенно размазывающий по тарелке кашу. Варя вдруг подхватила на руки Митьку, уже не успевавшего за ней, напряженно сопевшего, но упрямо ковылявшего за матерью. Она прижала к себе сына и продолжала идти, уже не замечая и не обращая внимания на то, куда именно одна идет. А мысли продолжали кружиться вокруг дорогих ей людей. Вот тетя Аня с дядей Колей, провожающие их с Костиком в летний лагерь и дающие последние наставления, всё ещё не веря, что дети становятся взрослыми, и выражающие свою родительскую опеку. Вот сам Костик, отдуваясь, тащит два чемодана: свой и Варин, не желая уступить отцу часть своей ноши, подчеркивая тем самым, что он, несмотря на волнения родителей, все-таки уже взрослый мужчина. Вот Евгений Осипович, директор школы, открывает линейку 1 сентября в школьном дворе, заполненном цветами.

Вдруг мысли Вари заметались, а сердце забилось какими-то неровными толчками – она стояла на краю сквера, уже расчищенного и засаженного молодыми деревцами, но знакомого до боли. Варя остановилась. Еще двадцать – тридцать шагов и будет колонка, та самая, навсегда связавшая их с Егором невидимым узами. Ей казалось, что именно эти несколько десятков шагов отделяют её прошлую жизнь от настоящей. Сейчас в ее мыслях был мир, а там, на другом конце сквера была война, война, принесшая ей самое большое несчастье и самое большое счастье. Варя вздохнула поглубже и двинулась вперед.

Колонка работала. Вокруг неё, ожидая своей очереди, стояли несколько женщин, оживленно что-то обсуждавших, и весело щебетали ребятишки. Варвара остановилась чуть поодаль и никак не могла отвести взгляда от звенящей струи, наполняющей ведро. Одна из женщин оглянулась, и, по-своему истолковав Варин взгляд, предложила напиться. Варя, действительно вдруг почувствовавшая, что в горле буквально пересохло, поставила Митьку на землю и с жадностью подставила горсти под ледяную струю. Напившись, она поблагодарила женщин и только теперь решилась посмотреть в сторону дома, в развалинах которого занимал позиции отряд Большакова. Но развалин больше не было, на этом месте строили новый дом, выросший уже до второго этажа. Сейчас там сновали женщины-рабочие, гудел трактор, фыркая подъехал грузовик с какими-то материалами. И Варя, еще несколько секунд постояв, решила подойти поближе.

Ничто здесь сейчас не напоминало о произошедших событиях. Ходы сообщения были закопаны, земля выровнена, на месте развалин поднимались новые стены. И, тем не менее, Варя не могла отвести глаз от этого дома. Память услужливо предлагала одну картину за другой, в ушах звучали взрывы и автоматные очереди, перемежающиеся сиплыми «Р-р-а-а-а-а....». Неизвестно, сколько прошло времени, и вдруг Варя поняла, что она здесь не одна. Оглянувшись, она увидела женщину, по-деревенски повязанную платком, державшую в одной руке маленький узелок, а другой обнимая девочку лет шести. Она стояла на другой стороне улицы также неподвижно, как Варвара и не отрываясь смотрела на тот же дом. Не понятно почему, но женщина вдруг тоже оглянулась, глаза их встретились, но в них не мелькнуло узнавания, а только какая-то неведомая общая боль, которая заставила их шагнуть навстречу друг другу.

Женщина заговорила первой:

– Муж мой тут… убит… Кузьмичев Петр…

Варя медленно перевела взгляд с женщины на девочку, потом назад. В ушах её зазвучал шум боя, в который вклинился отборный мат солдата, протягивающего Варе раненную руку. Потом тишина, детский плач, прильнувшие к брустверу бойцы, напряженно наблюдающие за ползущей фигурой, которая вскакивает, бросается вперед и пронзенная автоматной очередью падает, прикрывая собой плачущий, копошащийся комочек. Грохот атаки, взорвавший тишину.

Что-то в изменившемся лице Вари заставило женщину приблизиться и взять её за руку, заглянуть в замутненные воспоминаниями глаза.

– Ты что-то знаешь? Видела его?

Варя только кивнула, не в силах произнести ни слова из-за стоявшего в горле комка. Женщина не настаивала, просто молча держала её за руку, прикусив побелевшие губы. Наконец девушка вздохнула:

– Вы жена? Как же Вы?.. Откуда?

– Командир мне их написал, – голос женщины трепетал, слова, как и Варе, давались с трудом, – Большаков Егор, – Варя вздрогнула, – написал… «Погиб… смертью храбрых…» и адрес ещё, где бой был… Вот мы и… приехали с дочкой… с младшей. Посмотреть, где погиб папка наш… Могилку-то не найти. И есть-ли она… Узнать бы, где…

– Я знаю…

Варя, не говоря больше ни слова, повернулась и пошла в сторону площади, забыв про стоявшего рядом Митьку, которого женщина подхватила на руки, двинувшись следом. Девочка тоже молча пошла за ними.

Варя знала, где похоронено большинство тех, кто был тогда в их отряде и погиб в развалинах того дома. Во время боев могил не копали, мертвых просто присыпали землей и битым кирпичом. Уже потом, после освобождения Сталинграда, их перенесли в братскую могилу, найти которую помогла Варе Фаина Дмитриевна. Девушка часто заворачивала сюда по дороге на работу, клала скромные цветы, подолгу стояла у последнего приюта тех, с кем прошли несколько месяцев ее жизни. Но она всегда была здесь одна – разделить свои чувства и свои воспоминания было не с кем. Они прошли через площадь, свернули на соседнюю улицу. Вот и надгробный камень, установленный вместо памятника, а рядом табличка с именами тех, кто за жизнь Вариного города заплатил самую высокую цену, отдал собственную жизнь.

Женщина поставила Митьку на землю, обошла Варю и какое-то время молча стояла, глядя на камень. А потом ноги ее будто подкосились, и она рухнула на колени, потом уткнулась головой в почти уже незаметный холмик, ставший крышей для последнего дома её мужа. Она не плакала, не голосила, она просто крепче и крепче вжималась в землю, словно хотела раствориться в ней, проникнуть сквозь ее толщу и соединиться с любимым человеком.

Это молчаливое горе, невысказанная боль разрывало сердце Вари, как будто часть этой боли передалась и ей. Одной рукой она прижимала к себе Митьку, другой обняла девочку по лицу которой текли слезы, оставляя на щеках темные дорожки. Но слезы эти были такими же тихими, как горе её матери. Понимал ли этот ребёнок, о чём плачет, чувствовал ли горе от утраты отца, которого вряд ли помнил, или просто интуитивно воспринимал материнскую боль – Варя не знала, но зато она знала, что в стране сейчас тысячи и тысячи детей, чьи глаза наполнены слезами, слезами боли, ужаса, горя, детей, чьё детство безжалостно пожрала война. И она точно знала, что за всё это должна быть неминуемая расплата! И она неминуемо настанет. В ней медленно закипала злоба, которая почему-то принесла неожиданное облегчение.

Прервав Варины мысли, женщина поднялась на ноги – лицо ее посерело, но глаза сверкали, будто после свидания. Это и было ее свидание с мужем, отцом ее шестерых детей. Последнее, но от этого не менее желанное. Она достала из-за пазухи мешочек и вытряхнула из него горсть земли, которую рассыпала над холмиком. Это был её последний долг перед мужем, обусловленный вековечными русскими традициями. Теперь у неё оставался другой долг – долг перед его детьми, которых предстояло вырастить одной, самой, несмотря ни на что. И решимость во что бы то ни стало этот долг выполнить предала ее лицу какое-то новое выражение, и будто бы вернула ей силы.

Она обняла дочь, вытерла ей слезы и протянула Варе руку:

– Евдокия Семеновна, тетя Дуся…

– Варвара. Варя…

– Ну вот и познакомились. Ты ведь знаешь, как все тут было? – это был не вопрос и не утверждение, но Варе захотелось вдруг рассказать этой женщине всё-всё, про отряд, про Егора, про спасенного её мужем малыша.

– А пойдемте ко мне. Вы где остановились?

– Да нигде. Вышли вот на вокзале, и сюда. Адрес в письме был.

– Пойдемте. Отдохнете, и поговорим обо всем.

– А мы не стесним тебя? – и вдруг, словно опомнившись, – Вас.

– Да Вы не переживайте, обращайтесь ко мне на «ты». Мне так лучше даже. А живем мы вдвоем с сыном, у нас с ним целая комната. Пойдемте!

И больше уже ни о чем не споря, женщины двинулись в сторону общежития.

***

Дети, умытые, накормленные и уложенные на одну кровать, давно уже спали, а женщины всё говорили и говорили. Вернее, говорила в основном Варя, хотя и не понимала, почему именно этой женщине, незнакомой вчера и навсегда уезжавшей завтра, она решилась рассказать всё, что с ней произошло, но слова лились и лились сами собой, а Евдокия Семеновна сидела и слушала.

В голове Вари вставали картинки прошлого, одна за другой, иногда сталкиваясь, иногда наплывая друг на друга, но именно сейчас проступали те их частички, которые ранее оставались ею незамеченными, а теперь совершенно по-другому высвечивали всё, что с ней произошло.

Она рассказывала о доме, где жили её родители, где родилась она, а потом её брат, и о том, как все они были в нем счастливы. Говорила о матери, и об отце, который всегда был опорой семьи, ограждал и оберегал ее от любых проблем, о том, каким он был добрым, и любящим, и, когда он уходил на фронт, в голове не укладывалось, что с ним, таким мудрым и сильным, может что-то случиться, и все-таки случилось. И тогда сильной пришлось быть маме, а потом и самой Варе. Мысли о семье и о доме вызвали воспоминания о словах дяди Коли, сказанных после его возвращения из госпиталя: «Война – это боль, страх, смерть и грязь». Тогда, в июне сорок второго, в это невозможно было поверить, все это просто не укладывалось в голове. А теперь, спустя два года, всего этого оказалось так много, что опять не укладывалось ни в мыслях, ни в сердце.

И где-то там, среди всего этого сейчас был Костик. Костик, который любил её как брат, как друг… Нет, как мужчина. Теперь Варя была уверена в том, чего раньше не замечала, или просто не желала замечать. Та последняя встреча в развалинах перевернула Варино сознание, в котором раньше царила юношеская наивная вера в нечто светлое, чистое и доброе, именуемое любовью. Но то, о чем говорил тогда Костя, не было ни светлым, ни добрым, это были слова любви, сказанные в горниле войны и окрашенные ее ужасающим смрадом. А может это была и не любовь вовсе, а некое животное чувство, которое просыпается в каждом живом существе, когда над ним нависает угроза смерти? А Егор, может и он не испытывал к ней никаких чувств, а просто поддался этому самому животному инстинкту?

– Может он и не вернется ко мне никогда… Может я сама все придумала…

– Вернётся. Надо только очень-очень верить в это.

– Я верю. Но ведь и Вы верили?

– А я и сейчас верю. В любовь его верю. И в свою. И в детей наших верю. И ты верь. И мы уже, хоть и не налюбились вволю, а все же любили, и детей вон родить успели, шестерых. А у вас всё ещё впереди, вам друг друга никак терять нельзя. Вам теперь и жить, и любить и за себя, и за нас надо.

Тетя Дуся тихо гладила Варю по волосам, и от этой тихой, материнской ласки на сердце девушки потеплело, а в груди снова пробилась надежда, превращавшаяся в уверенность, что будет так, как сказала эта тихая, но такая мудрая женщина.

– А как же Вы теперь будете, одна?

– А я не одна, у меня дети, шестеро.

– Как же Вы справитесь?

– А ничего, справимся. Дети большие уже, во всем помощники. Старшему на днях шестнадцать будет, надеется, что ещё повоевать успеет. А я надеюсь, что нет. Конец, видать близок, переломили хребтину фашисту, глядишь скоро и совсем раздавят. Младшая, Катюша, и то уже по дому помогает, почти все домашнее хозяйство на ней. – Женщина оглянулась на сопевшую на кровати девчушку, в глазах её плескалась нежность. – Да и не в лесу, чай живем – в людях, не дадут сгинуть. Колхоз держится, я, да четверо старших работу имеем, да свое хозяйство – не пропадем.

А Варе тут же вспомнилось Ветрушино. Она хорошо понимала, что такое работа в колхозе – каторжный, изнуряющий труд. Но оптимизм сидевшей напротив женщины поражал, тем более что так же хорошо Варя помнила, как могут люди, объединенные одним горем и одной работой, поддержать друг друга, и понимала, что Евдокия Семеновна права: не бросят сельчане своих в беде. А война и правда скоро кончится, люди вернутся домой, возродят разрушенные города и построят новые, посадят молодые сады, заурчит на полях техника, освобождая колхозников от самой тяжелой работы, задымят заводы, производящие эту технику, снова зазвучат песни, воздух будет пахнуть землей и листвой, вырастут дети, сменив навсегда ушедших. И только память людская всегда будет хранить имена погибших и цену, которую они заплатили за то, чтобы наступила новая, мирная жизнь.