За следующие десять дней батальон Большакова еще несколько раз перемещался, захватывая то один дом, то другой. В принципе, это были уже не дома, а только то, что от них оставалось, а оставалось все меньше, в основном уцелели только подвалы и кое-где остатки первых этажей. Но люди из отряда продолжали называть их домами. Каждый день по-прежнему шли ожесточенные бои. Но вокруг что-то менялось, сначала почти неуловимо, потом все более отчетливо, и, наконец, люди стали понимать, что с каждым боем оказываются все дальше от берега Волги. Это вселяло в людей какую-то робкую надежду, постепенно превращавшуюся в уверенность, что город не будет сдан никогда, и в конце концов будет освобожден. Но это будет потом, а сейчас шел очередной бой, немцы с утра уже третий раз начинали атаку на потерянный три дня назад дом, где сейчас обосновался батальон Большакова. Вернее, называть его батальоном было бы большим преувеличением – людей в нем осталось меньше роты. Тем не менее это было боевое соединение, не уступавшее своих позиций и даже переходящее в атаки и отобравшее у немцев уже несколько домов.

***

За стеной царила суета – пришли люди с берега.

– Наконец-то будет еда, – думала Варвара, прислушиваясь к голосам в соседнем помещении, – а главное – боеприпасы, которых так теперь не хватает.

Мужчины старались разговаривать негромко, но все же можно было различить отдельные голоса. Варя давно уже научилась узнавать голоса людей, с которыми провела два месяца. Вот хриплый бас пулеметчика Зайцева – сибиряка, охотника; теперь тонкий дискант бурята Абидуева; он перекрывается акающим акцентом Шакро Тавгиридзе и окающим – Миколы Терещенко. Но Варя прислушивалась, пытаясь уловить звуки одного, самого важного голоса – голоса командира и любимого человека. Ему отвечали чужие голоса. Или?… Девушка замерла, пытаясь еще раз услышать того, кто сейчас привлек ее внимание, потом кинулась к стене и выглянула в пролом. Перед ее глазами была широкая мужская спина в прожженном на плече ватнике, а из-за нее виднелась светлая вихрастая голова. Варя стояла несколько минут, прижавшись щекой к разбитому кирпичу пролома и пытаясь осознать встречу, которая сейчас произойдет, все еще боясь ошибиться. Но вот голова повернулась и сомнения рассеялись.

– Костик! – Варя сказала это совсем негромко, так ей казалось, но, почему-то сразу все головы повернулись к ней следом головой ее друга. – Костик!…

Молодые люди смотрели друг на друга в полной тишине, а потом Костик одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и подхватил девушку в объятия.

Впервые за много месяцев Варя опять плакала, но даже не понимала этого и не видела множество пар глаз, которые сейчас наблюдали за ними, не чувствовала и того единственного, серо-стального взгляда, который так много значил для нее.

А потом было целых два часа разговоров, новостей, боли и снова слез. Или это было только два часа? Оказалось, что Костик до сих пор не знал о гибели матери, как ничего не знал о судьбе отца – Варя оказалась вестником, приносящим дурные вести. А Костик рассказал ей, как, не привлекая к себе внимания, затесался в ряды ополченцев, уходивших с завода, и как потом, на передовой, никто не стал интересоваться его биографией, как, собственно, и биографией других бойцов ополчения, сразу по прибытии оказавшихся в бою. И все это время Костя воюет здесь, на улицах Сталинграда. Правда несколько раз он был на том берегу – привозил сюда, в город продукты и боеприпасы. В конце концов, выяснилось, что ему только семнадцать лет, и его старались удалить как можно дальше от передовой. Впрочем, передовая была теперь везде – на каждой улице, в каждом доме, в окопах и штабах, на берегу и на самой Волге. Но старшим товарищам почему-то казалось, что на берегу и на Волге безопаснее, или они просто очень хотели в это верить, верить в то, что хоть где-то в городе может быть относительно безопасно.

Костя говорил и говорил, а Варя в основном молчала после того, как она сообщила другу детства о смерти его матери, говорить еще что-то не было ни сил, ни желания.

Радость встречи бесцеремонно нарушила немецкая атака, которую Костик отбивал вместе с другими бойцами. Потом еще одна. День клонился к вечеру – темнело теперь рано. С наступлением темноты Костя с товарищами должен был уходить, оставалось совсем немного времени. Молодые люди молча стояли в развалинах – обоим тяжело было смириться с новой разлукой и новой неизвестностью. Костик протянул руку, коснулся Вариных волос, потом шеи, потом привлек девушку к себе. Варвара уткнулась носом в пропахшую потом гимнастерку – потом подняла на Костика глаза. Он потянул ее к себе, наклонился, потянулся к ее губам…

Но вдруг что-то произошло – Варины руки уперлись в его грудь:

– Нет. Костик, нет…

– Почему?

– Не надо и все.

– Ты знаешь, что я люблю тебя. Давно. Всегда.

– Нет.

– Я люблю тебя.

– Нет! Не надо!

– Варечка, любимая, мы остались с тобой вдвоем – ты и я. У нас никого больше нет. Остались только мы.

– Нет!

– Да! Вокруг война. Теперь уже все равно.

– Что? Что все равно?

– Все равно, кто что подумает. – Костик продолжал прижимать девушку к себе, спина ее уперлась в остатки стены, а тяжелое мужское тело наваливалось, давило на нее. Губы Костика блуждали по ее шее, подбородку. Руки ползли по телу. – Я люблю тебя. Мы должны быть вместе. Здесь, сейчас.

– Нет! Варя изо всех сил толкнула его в грудь, – Нет! Я не могу!

– Не можешь? Почему? Сейчас война и стало все равно.

– Мне не все равно!

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу и не хочу, – девушка вырвалась из объятий Кости, – Я люблю тебя. Люблю, но как друга, как брата! Не как мужчину! Понимаешь?

– Как брата? Не как мужчину? А кого же ты любишь как мужчину? Большакова?

– Прекрати!

– Ну почему же? Ты же сама начала этот разговор. Я видел сегодня, как ты на него смотришь! Значит мне ты предпочла этого старого козла? Да? – он схватил девушку за плечи и тряс ее так, что у нее голова болталась из стороны в сторону.

– Прекрати! Прекрати сейчас же! – Варя все еще пыталась его остановить.

– Ты спишь с ним?! – он мощным толчков отбросил девушку к стене, – Спишь?! Шлюха! – его рука взметнулась в воздухе, готовая опустить на Варино лицо. Но вдруг она замерла на взлете, остановленная мертвой хваткой человека, внезапно появившегося за его спиной.

Большаков развернул его, схватил за ворот ватника и какое-то время удерживал, ни говоря ни слова, а затем резко выпустил:

– Вон! – бросил быстрый взгляд на заплаканную девушку и опять повернулся к Константину, – Вон отсюда! Иди! Догоняй своих.

Костя пошел в темноту, ни слова больше не говоря, ни разу не обернувшись. А Большаков, проводив его глазами до того момента, пока тот не исчез из виду, так же молча пошел в другую сторону. Варя, совершенно обессиленная, сползла по стене – слезы обиды, жалости, отчаяния заливали ее глаза.

***

Через сутки после прихода людей с берега отряд Большакова занял два дома на другой стороне улицы и оказался перед широким пространством, где когда-то был сквер, а теперь простиралась выжженная земля, заваленная обугленными останками деревьев и какими-то обломками, осколками стекла. Чуть дальше сквер переходил в площадь. Теперь там была «ничья» земля. Ни та, ни другая сторона не могли преодолеть довольно широкое открытое пространство бывшего сквера. Тем не менее, бои шли не переставая. Несколько раз напротив позиций Большакова оказывались немецкие танки, пришедшие со стороны площади. Но территория сквера была намного меньше площади и не давала свободы для маневра. Поэтому, потеряв в один раз две, а в другой раз одну машину, танки отползали назад к площади.

Но самое главное, чуть левее позиций Большакова, оказалась невесть как уцелевшая среди месива, в который превратился сквер, колонка. И она работала, и там можно было брать воду, которой теперь катастрофически не хватало отряду, оказавшемуся довольно далеко от Волги. Правда, подойти к ней можно было только ночью, днем открытое пространство вокруг нее полностью простреливалось. И бойцы ходили к колонке ночью, стараясь сделать запас, которого хватило бы на весь следующий день.

Сегодня, глянув на вконец измученных дневными боями солдат, к колонке вызвалась идти Варя. И, вот чудо, никто особенно не стал спорить – видимо люди оказались на пределе человеческих возможностей, все чувства, включая чувство опасности, грозившей им, или их товарищам, окончательно притупились.