Бой продолжался уже довольно долго, и, казалось, конца-края ему не будет. Немцы не шли в открытую атаку, но и огня не прекращали. Наши стреляли мало, короткими очередями – Егор еще вчера приказал беречь боеприпасы, неизвестно было, когда доставят следующие. На соседней улице, через которую можно было пробраться к берегу, уже два дня были немцы.

Варвара закончила перевязывать легко раненного Кузьмичёва, который все время перевязки не переставая матерился, укладывая на одну дорогу, ведущую в известном направлении, войну, немцев, свою жену, давно не присылавшую писем, недостаток еды, желание поспать и капитана Большакова, не дающего перейти к активным действиям и выбить, наконец, немцев из дома напротив, стоявшего на пути к площади, которая давала немецким танкам слишком большую свободу для маневра.

Варвара, давно привыкшая к Кузьмичёвским стенаниям по любому поводу, не обращала внимания на его пространную речь. Сосредоточиться не давал пустой желудок, в который за последние сутки попала лишь горбушка подсохшего, пахнущего табаком хлеба, принесенная вчера вечером Егором.

«Егор…» – девушка отыскала взглядом Большакова, о чем-то ожесточенно спорившего с политруком. Слов в грохоте боя было не разобрать, но Варя поняла, что политрук в чем-то убеждает командира, а тот категорически не соглашается. Мысли ее потекли в другом направлении. Как же редко они видятся теперь, а общаются и того меньше. Егор всячески старается избегать ее. Правда в пространстве, ограниченном одним полуразрушенным домом это довольно непросто, и им все-таки приходится встречаться, но мужчина, едва кивнув, старается пройти мимо.

А вчера вечером Варвара задремала, прямо сидя, положив голову на шинель, которую зашивала перед этим – сейчас она даже не могла вспомнить, чья именно это была шинель. Разбудило ее странное ощущение чего-то ускользающего, но от того еще более важного. Она приоткрыла глаза – возле нее на корточках сидел Егор, во взгляде его плескалась нежность, перемешанная с тоской. Но как только он понял, что девушка уже не спит, глаза его опять стали холодно-стальными и какими-то отрешенными. Он молча протянул руку – на его ладони лежала та самая горбушка хлеба. Варя сглотнула слюну, и уже не могла больше думать ни о чем, кроме того, что очень, ну просто очень хочется есть. И где только он достал этот хлеб? Продуктов, как и боеприпасов, не было уже третий день. Егор взял руку девушки, вложил в нее хлеб и молча пошел прочь. Отойдя на несколько шагов, он остановился, словно хотел вернуться, но, так и не обернувшись, не сказав ни слова, ушел.

От воспоминаний Варю отвлекла наступившая вдруг тишина – немцы прекратили стрельбу.

– Етит твою через коромысло, неужто угомонились? – бубнил рядом Кузьмичёв. – Небось обедать ироды отправились. Ни днем от них покою, ни ночью. И от грохота уши уже позакладывало, и пищание какое-то, будто дите малое рыдает… Дите… Погоди-ка – Кузьмичёв приподнялся, прислушиваясь.

– Да какое дите, Кузьмичёв, опомнись. Господи, тишина какая – Варя блаженно зажмурилась.

Но теперь ей вдруг тоже почудился детский плач. Она открыла глаза – теперь уже не только Кузьмичёв, но и другие бойцы стояли, прислушиваясь, пытаясь что-нибудь разглядеть среди дыма, застилавшего улицу. Варя вскочила на ноги и, привалясь к брустверу, тоже стала всматриваться в дымовую завесу. Теперь детский плач послышался отчетливее. Внезапно налетевший ветер колыхнул облако дыма, на минуту образовав в нем окно. Но этой минуты хватило стоявшим в окопе, чтобы разглядеть крошечную фигурку, шевелящуюся прямо посередине улицы, там, где еще недавно был тротуар в окружении липовой аллеи, а теперь высились груды битого кирпича в окружении обгоревших, искореженных липовых стволов.

– Твою в бога душу мать. Дите! Там же дите! Говорил же, дите! – приговаривал Кузьмичёв, тяжело переваливаясь через край окопа.

– Куда! Кузьмичёв! Назад! – голос Большакова врезался в тишину и покатился вдоль окопа. – Назад, говорю тебе!

Но Кузьмичёв уже полз среди кирпичей, стараясь не опираться на раненную руку и от того как-то странно, неестественно приволакивая свое большое, грузное тело.

В напряженной тишине текли минуты. Люди в окопе не сводили глаз с медленно двигающейся фигуры бойца, теперь тоже почти незаметной в дыму. Одинокая автоматная очередь врезалась в тишину и опять все стихло.

– Доползи, миленький, доползи. Прошу тебя, пожалуйста, – Варя даже не заметила, что говорит вслух.

Дым рассеивался, стали отчетливо проступать очертания развалин на другой стороне улицы. Остатки его унес очередной порыв ветра. Теперь вся улица просматривалась как на ладони вместе с ползущим Кузьмичевым. Уже без труда можно было разглядеть и ребенка, совсем крошечного, не больше полутора лет от роду, неизвестно как попавшего на эту развороченную улицу, с обеих сторон которой неслись тысячи смертей. Варя глянула вправо, туда, где вместе со всеми следил за продвижением своего солдата Егор. Его глаза, не мигая смотрели на ползущую фигуру, зубы были сжаты так, что скулы побелели, и только кадык ходил вверх-вниз, когда мужчина судорожно сглатывал комок, видимо стоявший у него в горле.

Кузьмичёва отделяло от ребенка не больше десяти-пятнадцати метров, когда ему навстречу понеслись пулеметные очереди. Пулемет бил не торопясь, почти прицельно, взметывая вокруг малыша фонтаны кирпичной крошки. Было видно, как Кузьмичёв весь подобрался, спружинив вскочил на ноги и, налетев на пулеметную очередь, рывком бросил свое мертвое уже тело вперед, скрыв под собой ребенка.

Будто рев пронесся вдоль окопа, и какая-то неведомая, но непреодолимая сила швырнула людей из окопа: вверх и вперед. Не «Ура!» неслось из солдатских рядов, бегущих через улицу, а какое-то надрывное, выворачивающее душу «А-а-а-а....», перекрывающее шум боя. Солдаты бежали и бежали, не ложась и даже не пригибаясь. То тут, то там в рядах образовывались бреши, когда падали убитые или раненые. Но ряды снова смыкались и неслись дальше.

Варвара метнулась следом за всеми, в кровь ободрав ладони о битые кирпичи сверху окопа и даже не заметив этого. Она бежала ничего не слыша и почти не соображая. Инстинкт гнал ее вперед, вперед, туда, где был ребенок, надежно укрытый от пуль телом Кузьмичёва.

***

Ночью почти весь отряд перебрался в занятое благодаря дикому порыву солдат здание. Там, в развалинах за спиной, осталось только боевое охранение.

Теперь люди могли устроиться с гораздо большим комфортом в практически уцелевшем здании. Стены сохранились почти целиком, только в нескольких местах зияли проломы. Варе досталась абсолютно целая комната, даже с кроватью, где она устроила спасенного малыша.

Найденыш оказался мальчиком. Умытый и накормленный собранными по карманам, оставленными бойцами на черный день сухарями, перемешанными с табачными крошками, он тихо сопел сейчас на кровати периодически всхлипывая. А Варвара сидела возле него, не в силах ни лечь, ни куда-то идти, ни что-то делать. Она думала о Митьке, о дочери Большакова, погибшей еще до войны и о чудом спасенном сегодня малыше, о его матери, обнаруженной недалеко от мальчика. Куда она направлялась одна, с маленьким ребенком, как попала на простреливаемую со всех сторон улицу, осталось непонятным. Потом Варины мысли потекли в другом направлении, вспоминая сегодняшний бой, она переключилась на Большакова и на собственные чувства. Теперь она ясно понимала, что любит этого человека, и расстраивалась из-за того, что он не любит ее, и, наверное, не сможет любить никогда, потому что любит ту, другую, погибшую женщину, а ее, Варю, воспринимает как ребенка, о котором нужно заботиться. Но ведь когда не любят, так не смотрят? Или смотрят?.. В этот момент девушка уснула.

***

Утро принесло холод и проливной дождь, затянувший непроницаемой пеленой все вокруг. Ожидаемой контратаки немцев не последовало, только то тут, то там раздавались одиночные очереди – немцы нервничали и периодически простреливали дождевую стену. Люди получили так необходимую им передышку, а вместе с ней возможность обсудить сложившуюся ситуацию.

Уже полтора часа Большаков, расставив посты, проверив, как устроены новые позиции и отдав необходимые указания, о чем-то говорил с начальником штаба и политруком, устроившись в левом крыле здания. Там же был старшина и еще несколько бойцов. На «совете в Филях» кроме обсуждения вопросов, связанных с новыми позициями, боеприпасами, личным составом и прочими военными премудростями, было принято решение отправить найденыша в тыл с первой же партией раненых. Правда никто не знал, когда это может случиться – связи с берегом не было уже несколько дней, а теперь отряд переместился еще дальше. Тем не менее все надеялись, что это будет в ближайшее время – ребенку, чудом избежавшему смерти, нельзя было оставаться там, где шли бои, да и раненых было много, очень много, в том числе и тяжелых. Понимала это и Варя. Умом понимала, а сердце обливалось кровью при мысли о расставании с мальчиком, от страха за его жизнь, за то, как эта жизнь сложится среди чужих людей. Варвара знала, что ребенка нельзя оставлять, но знала, что и расстаться с ним не сможет. Но она не знала, что в числе прочего Большаков уже решил и этот вопрос.

***

Не смотря на опасения, санитары появились этим же вечером. Решено было отправлять раненых немедленно, чтобы до утра успеть перенести большую часть. То, что всех вынести не успеют, было понятно всем. Варвара укачивала малыша, завернув его в обрывок одеяла, когда в ее углу появился лейтенант Савельев – приземистый тридцатилетний крепыш, добродушный с виду, но имевший в отряде непререкаемый авторитет, сравнимый с авторитетом самого Большакова. Бойцы побаивались его крутого, вспыльчивого характера и уважали за безграничную, отдающую каким-то фанатизмом храбрость. Сейчас Савельев держал в руках ватник, свернутую плащ-палатку и набитый вещмешок. Он положил все это рядом с Варварой и коротко бросил: «Собирай мальца, вы идете с ранеными». Варя вскочила – малыш недовольно заерзал у нее на руках, но не проснулся.

– Куда идем?

– На берег. И дальше, на ту сторону, – Савельев отрывисто бросал фразы, не глядя на девушку. – Решено отправить вас за Волгу. Собирайтесь!

– И меня за Волгу?

– Да! Ты уходишь, – и, видя заплескавшееся упрямство в Вариных глазах. – Это приказ!

– А Большаков? Где Большаков?

– Они с Петренко ушли в развалины на соседнюю улицу, утром планируется атака в обход соседнего дома.

– Ушел?

– Варвара, ты же все понимаешь, – голос лейтенанта смягчился, – вы не можете больше здесь оставаться. И… Хорошо, что он ушел, долгие проводы – лишние слезы. Давай, девочка, собирайся. Я провожу вас на берег, – и, показывая на вещмешок, – мы собрали вот вам в дорогу.

Неожиданность решения, принятого Большаковым, вогнала Варвару в оцепенение. Как во сне она одела принесенный Савельевым ватник, сверху плащ-палатку, прикрывшую девушку вместе со спящим на ее руках ребенком и вышла под дождь. Следом, ни на шаг не отставая, шел Савельев с вещмешком.

У разбитой стены уже стояли носилки с тяжелоранеными, рядом переминались те, кто мог передвигаться сам. Санитары докуривали, пряча огоньки папиросок в рукава. Увидев девушку, все зашевелились. Савельев тихо отдал какой-то приказ и отряд молча двинулся к пролому.

До берега добрались быстро и практически спокойно, только несколько раз в пелене дождя раздавались одиночные автоматные очереди. Варвара двигалась как во сне, узнавая, и в тоже время не узнавая улицы, по которым шел маленький отряд. Города, горячо любимого с детства, больше не было – перед ней лежали руины, дороги были изрыты воронками и ходами сообщения, то тут, то там виднелись остовы сгоревших автобусов и перевернутых машин. И Варя старалась не смотреть по сторонам, а полностью сосредоточилась на том, что было у нее под ногами. Идти было тяжело, худенькое тельце ребенка, ранее казавшееся невесомым, теперь становилось все более тяжелым. Ноги скользили на размытой глине, перемешанной с битым кирпичом. К тому же резко похолодало, поднялся ледяной, пронизывающий ветер.

Вот и последняя улица, ведущая к берегу. Варя остановилась, не в силах двигаться дальше, боясь увидеть место, где пережила один из самых страшных дней в своей жизни.

В это время тучи раздвинулись и показалась луна, высокая, мрачная, окутанная какой-то зловещей пеленой. Савельев заторопил приостановившийся было отряд: «Быстрее, быстрее. Впереди берег. Надо пройти его пока темно».

Сердце Вари замерло, толкнулось в зловещем предчувствии, но девушка заставила себя идти вперед. Люди стали спускаться вниз – берег, изрытый воронками, заваленный каким-то мусором, в мутном свете осенней луны казался чужим и каким-то угрожающим.

Низкий, воющий звук Варвара скорее не услышала, а почувствовала каждой настороженной, уставшей от тяжести ребенка мышцей. Люди опрометью кинулись вниз – положить носилки с ранеными на крутой тропе не было ни малейшей возможности. Темнота вокруг взорвалась каким-то блестящим цветным дождем, или этот дождь был только в Варином сознании? Девушка замерла, не в силах двинуться с места, не в силах о чем-то думать. Люди обходили ее, кажется, кто-то ругался. Потом перед ее глазами появился Савельев, который, видимо, взял ребенка из ее рук, потому что Варя почувствовала вдруг какое-то физическое облегчение. Все вокруг нее наполнилось миллиардами стонущих, визжащих цветных осколков – реальный мир как будто перестал существовать. Девушка не помнила, как спускалась по тропе, не поняла, когда споткнулась обо что-то, не почувствовала, как катилась вниз.

***

Серый октябрьский рассвет накрыл землю тяжелой, серой ватой низких туч, глушившей звуки пеленой мелкого ледяного дождя. Дождь – было первое, что почувствовала Варя, когда очнулась. Потом пришло ощущение боли, а потом щемящей тоски и тщетных попыток хоть что-нибудь вспомнить. Девушка попыталась сосредоточиться на источнике боли и поняла, что болит в первую очередь нога – пошевелить ею было практически невозможно. Еще саднило в боку и где-то в районе виска, но это вполне можно было терпеть. Теперь необходимо было вспомнить, что произошло, и где она находится. Дождь продолжал литься ей на лицо, но именно это и привело ее окончательно в чувство, заставив вспомнить разрушенный город, движение отряда, тяжесть ребенка, начавшуюся бомбежку. Что же случилось потом? Варвара попыталась приподняться, резкая боль в ноге прострелила все тело. Варя несколько секунд подождала, потом рывком села, прикрыла на секунду глаза, пережидая боль, а потом огляделась вокруг.

Почти рассвело, но берег было почти не видно из-за серой дымки дождя. Через минуту Варя поняла, что находится чуть левее основания тропы, по которой они спускались ночью. Теперь до нее стали доноситься звуки отдаленного боя, идущего где-то в городе – глухие разрывы, на фоне стрекота автоматных очередей, гул самолетов. Но на берегу было относительно тихо. Варвара попыталась встать – в лодыжку вонзились миллионы иголок. Девушка не смогла сдержать стона и опять опустилась на землю. Она на минуту прикрыла глаза, затем решила осмотреть ногу. Лодыжка распухла и посинела, но крови не было. Скорее всего, это был просто вывих. Затем настала очередь головы – висок покрывала уже запекшаяся корка. Варя попробовала восстановить события ночи – все было размытым, нечетким, мысли путались и обрывались. Зато возникло множество вопросов: «Что с ребенком? Где Савельев? Удалось ли погрузить раненых? Или все погибли?». – Варвара еще раз огляделась, но на берегу не было видно ни малейшего признака присутствия людей, по крайней мере, живых.

Нужно было возвращаться в город, в отряд. Вот только как это сделать днем, да еще с больной ногой? Тем не менее, оставаться на берегу тоже было опасно, и там, в отряде, могла быть какая-то информация и… был Егор.

Варя перевернулась на бок, потом встала на одно колено, стараясь не задеть больную ногу. Совсем недалеко, метрах в пятнадцати девушка заметила обломок доски, который вполне можно было бы использовать в качестве костыля. Вот только валялся он в противоположной от начала тропы стороне, и, значит, нужно было сначала добраться туда, а потом вернуться обратно. Варвара встала на четвереньки, опираясь только на руки и здоровую ногу, и двинулась в ту сторону, где заметила доску. Оказалась, что поврежденная нога болит только если на нее встаешь, однако передвигаясь таким образом, как сейчас, дойти до отряда Большакова будет невозможно.

Девушка довольно быстро добралась до привлекшей ее внимание доски, и сейчас прикидывала, как лучше ею воспользоваться, и получится ли это вообще, как вдруг какое-то движение чуть дальше и левее заставило ее броситься ничком на песок. Несколько секунд она лежала без движения, прислушиваясь к окружающим ее звукам. Кроме грохота боя из города ничего не было слышно. Потом Варе послышался стон. Или ей показалось? Потом опять. Девушка подняла голову и принялась осматривать берег с той стороны, где ей почудилось движение. Вглядевшись в пелену дождя, Варвара увидела человека, лежавшего на песке. Это был солдат, и он, скорее всего, был ранен, но все-таки жив. Набрав полную грудь воздуха и не успев ни о чем подумать, Варя двинулась в сторону раненого, передвигаясь все также на двух руках и одной ноге.

Мужчина лежал ничком и Варе пришлось перевернуть его на спину – это был рядовой Куклин, сопровождавший их отряд, так как санитаров не хватило, чтобы нести всех тяжелораненых. Крови не было видно, и Варвара сначала не поняла, что произошло. Она отряхнула песок с лица мужчины, он застонал, потом пошевелился и потянулся рукой к голове. Тут только девушка заметила тонкую струйку крови, сочившуюся из его уха, и догадалась, что его контузило.

– Витя… Куклин, – глаза его приоткрылись и через секунду сфокусировались на девушке, – ты как?

Боец пошевелился, потом попробовал приподняться – тело явно не слушалось его. Варвара прикинула расстояние до начала тропы. Уже совсем рассвело, подул ледяной, совсем зимний ветер, разогнавший дождливую хмарь. Оставаться на открытом берегу было смертельно опасно.

– Витя, попробуй встать – она потянула Куклина за плечи, и после нескольких неудачных попыток смогла приподнять его. Он со стоном привалился к ней.

– Варвара? Ты как здесь? – слова прерывались кашлем и одышкой, – мы думали… мы все думали, что тебя убило… было темно… и раненые… кричали… мы очень торопились. – Куклин немного помолчал, собираясь с силами. Молчала и Варя, не осмеливаясь задать вопросы, мучившие ее. – Оглушило меня…

– Витя, послушай, уже совсем светло, нам нельзя здесь оставаться. Ты сможешь двигаться? – на Варвару стал накатывать липкий страх, – Виктор, слышишь меня?

– Да. Светло. Надо уходить, – мужское тело давило на Варю, ныла нога, к тому же нестерпимо заболел бок, – Сейчас… Я сейчас, – Виктор рывком перевернулся и встал на четвереньки, из горла его вылетел хриплый стон.

Подталкивая и поддерживая друг друга, они добрались до кустарника под косогором и решили здесь дожидаться темноты, чтобы прийти в себя и ночью вернуться в отряд. За часы, прошедшие до сумерек, наполненные болью, голодом, а, главное, жаждой – вода была рядом, но добраться до нее было невозможно – Варвара узнала, что, когда она скатилась с косогора, бойцы, находившиеся рядом, решили, что ее убило. Савельев, увидев, что ее нет, кинулся обратно, но ему прокричали, что девушка убита, и тот вернулся, чтобы организовать погрузку раненых. Когда грузили последние носилки, самого Савельева ранило, тяжело, но вроде бы не смертельно, и его тоже забрали на пароход, куда Виктор подал и ребенка, а потом, не успел пароход отойти, недалеко от него взорвался снаряд. Больше он ничего не помнил.

А еще Куклин, которому, оказывается, было всего двадцать два года от роду, рассказал, что сам он из-под Перми, где у него остались мать и четверо сестер, младшей было всего четыре года. Отец его погиб на лесозаготовках почти сразу после рождения младшей дочери. Он все говорил и говорил о том, как они там, на что живут, и что будет, если его тоже убьют. А Варя почти все время молчала и думала о своей матери, и об отце, и о Митьке, и тихие слезы текли и текли из ее глаз, и казалось, конца им не будет.