…Бабушке с дедушкой, Сары-Челеку, Вербилкам я тоже должен сказать: «Спасибо!» Но самый низкий поклон – Звездному городку, где мной занялись уже всерьез.

Созданный в 1960 г. Центр подготовки космонавтов (ЦПК), когда я принес туда свою трудовую книжку, назывался Российский государственный научно-исследовательский испытательный центр подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина. Там проводилась большая исследовательская работа, связанная с пилотируемыми полетами в космос. Но как учебное заведение ЦПК представлял собой совершенно уникальную организацию с практически перевернутой пирамидой «преподаватели – слушатели». Некоторое время назад Правительство Российской Федерации приняло постановление «О соотношениях численности работников профессорско-преподавательского состава и обучающихся образовательных организаций высшего образования». В соответствии с ним на одного преподавателя в зависимости от категории вуза это соотношение лежит в пределах от 1:4 до 1:12. В ЦПК же на одного слушателя-космонавта приходятся десятки преподавателей. Конечно, это объясняется сложностью работы космонавта и, соответственно, сложностью его подготовки. Тем не менее появляется совершенно иная атмосфера обучения. Надо признать, здесь выпадает редкий шанс резко повысить уровень своих знаний.

Самое сложное в подготовке космонавтов для меня оказалось самым простым: вписаться в крайне жесткий график. Каждый космонавт в пятницу получал из учебного отдела расписание на следующую неделю. Было расписано буквально все, вплоть до маленьких перерывов перед тем, как ты идешь на следующий тренажер, но для меня это оказалось вполне естественным, потому что на Физтехе у нас занятия планировались с 9:00 до 19:50. К тому же уже после Физтеха я установил особые отношения со временем. Еще в первый год моей работы в НПО «Энергия» я остро ощутил, сколь быстро, как вода сквозь пальцы, утекает дорогое время. Я решил проанализировать ситуацию, завел дневник, классифицировал ежедневные траты времени не на работу или учебу – от необходимых до абсолютно пустых. Как учили на Физтехе, вывел формулу – критерий эффективности использования времени, и каждый день вечером подводил итоги. В воскресенье строил недельный график, по прошествии четырех недель – график за месяц и среднее значение эффективности. Через год потраченного на разные дела времени мне уже не требовалось вести дневник, я словно начал чувствовать физически его течение. С той поры постоянно чем-то себя занимаю, заполняю все паузы в своем графике подходящей полезной деятельностью. Например, в электричке учил иностранные языки.

Многие кандидаты в космонавты не из числа военных ограничение свободы жестким расписанием переносили довольно тяжело, но не я. Для меня это было совершенно естественно. Ближе к полету получаю свое расписание на неделю и обнаруживаю совершенно непривычную форму записи «20:00 – …». Прихожу в учебный отдел, спрашиваю: «Что означают эти точки?» Мне отвечают: «Пока не упадешь». И действительно, так и получалось, занимался – с 9:00 до 00:00. И мне это не казалось чем-то неправильным, необычным, особенным, чрезвычайным, потому что когда-то меня на Физтехе приучали работать много, усердно и упорно.

Космонавты, инструкторы и медики ЦПК относились ко мне вполне доброжелательно. Для врачей я представлял определенный интерес, как признался мне один из них: возраст солидный, а со здоровьем все в порядке. И завертелось: тренировки, лекции, экзамены, тренировки, тренировки, экзамены, экзамены… Космонавту, чтобы его допустили к полету, требуется сдать более сотни экзаменов и зачетов.

Возглавлял ЦПК летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Петр Ильич Климук. Он выполнил три космических полета и к тому времени, как я пришел на работу в центр, уже более шести лет возглавлял ЦПК, был настоящим командиром и хозяином в Центре подготовки космонавтов, знал, кто из космонавтов на какой стадии подготовки находится, какие у них случаются неудачи и что им требуется подтянуть. Одновременно по-хозяйски распоряжался в отношении починки магистрали теплового отопления, устройства клумб, организации системы охраны и множества других хозяйственных дел. Я очень горжусь, что сегодня, когда мы уже не находимся в отношениях начальник – подчиненный, он называет меня своим другом.

Первым заместителем Климука по летной и космической подготовке был летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза генерал-майор Юрий Николаевич Глазков. Все время подготовки я чувствовал его строгий, но доброжелательный взгляд. Вспоминаю, он очень любил позвонить полковнику или майору, от которого зависело решение какого-либо вопроса, и на глазах у присутствующих начать разговор: «Здравия желаю! С вами говорит рядовой (пауза) генерал Глазков. Не могли бы вы ускорить…» Разумеется, проблема быстро решалась.

Когда я пришел в Отряд космонавтов, командиром Отряда был летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза Александр Александрович Волков, о котором я уже рассказывал. Но вскоре его сменил вернувшийся из космического полета летчик-космонавт России, Герой России, подполковник Валерий Григорьевич Корзун. Он был хорошим, строгим, взыскательным командиром Отряда космонавтов. Космическая судьба его была не простой. Как известно, при отборе главную роль играет не полный рост, а рост сидя, для того, чтобы вписаться в ложемент от затылка до копчика. В связи с большой длиной спины Главная медицинская комиссия допустила его только к кратковременным полетам. Но он прошел подготовку в качестве командира корабля-спасателя (рассматривался вариант, когда космонавт-спасатель один летит на станцию и возвращает оттуда двух членов экипажа), таких было немного, его профессиональная ценность возросла. И для него нашли возможность изготовить специальный ложемент.

Позднее он слетал командиром экипажа на МКС, стал заместителем начальника ЦПК по летной и космической подготовке, на некоторое время снова возглавил Отряд космонавтов, не оставляя должности заместителя начальника ЦПК. Востребованный специалист, генерал-майор В. Г. Корзун и сегодня продолжает работать в Центре подготовки космонавтов начальником управления.

Заместителю командира Отряда космонавтов, летчику-космонавту России, Герою России, полковнику Василию Васильевичу Циблиеву космическая судьба тоже подготовила трудности и в полете, и на Земле. Основной 23-й экспедиции на орбитальный комплекс «Мир» выпало столько нештатных ситуаций, сколько не случалось за несколько лет эксплуатации станции, причем две аварии были настолько серьезными, что рассматривался вопрос об экстренном возвращении экипажа. Американцы, работавшие в подмосковном ЦУПе, назвали этот полет «русским “Аполло-13”, растянутым на полгода».

Экипаж Циблиева встретился на станции с экипажем Корзуна, и им всем досталась одна из самых серьезных нештатных ситуаций, которые только могут возникнуть, – пожар на станции. С ним справились. После того, как экипаж Корзуна, передав смену, вернулся на Землю, на станции остановилась единственная работающая установка по производству кислорода. Пришлось использовать кислородные шашки (твердотопливные генераторы кислорода). Затем из-за неисправности, вызванной утечкой теплоносителя, пришлось отключать контуры системы терморегулирования. Эти утечки означали новую проблему: нехватку питьевой воды, космонавты пили воду, получаемую в системе регенерации из конденсата. Однако теперь появившийся в атмосфере этиленгликоль вместе с влагой попадал в систему, возникла опасность попадания и в воду. Космонавты стали использовать чистую воду из баков, но ее запасы были ограничены. Затем отключилась система очистки воздуха и начала расти концентрация углекислого газа. Постепенно со всеми проблемами удалось справиться. И после всего этого произошел таран станции грузовым кораблем «Прогресс». Модуль «Спектр» оказался разгерметизированным. Закрыть люк в модуль удалось после расстыковки кабелей, которые обеспечивали электропитание от солнечных батарей. В довершение всего при возвращении на Землю у спускаемого аппарата преждевременно, на высоте 5,8 км вместо 70 см, произошло включение двигателей мягкой посадки. Скорость приземления составила 7,5 м/с. Посадка оказалась очень жесткой. Можете себе представить, сколько оказалось на Земле желающих обвинить во всем экипаж!

После того полета Василий Циблиев подарил мне перчатку от спасательного скафандра со своими инициалами ЦВВ, на которой написал, что она поможет мне ощутить запах космоса и пожелал выполнить свой полет. Наверное, не без ее помощи это случилось. Через много лет буквы, выведенные шариковой ручкой, выцвели, и я пришел к Василию Васильевичу с просьбой обвести их своей рукой, чтобы реставрировать раритет. Но Василий Васильевич не согласился и к первой надписи добавил вторую, не менее трогательную и дорогую для меня.

Впоследствии Циблиев стал заместителем начальника, а в 2003 г. начальником ЦПК. Сегодня генерал-лейтенант Циблиев – советник руководителя Центра подготовки космонавтов.

Вскоре Циблиева на должности заместителя командира Отряда сменил летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза, полковник Виктор Михайлович Афанасьев, военный летчик 1-го класса, летчик-испытатель 1-го класса. Он, как и Корзун, прошел подготовку в группе космонавтов в качестве командира корабля-спасателя и к тому времени выполнил два космических полета. Будучи заместителем командира Отряда космонавтов, совершил третий полет. В 2001 г. вместе с К. М. Козеевым дублировал наш экипаж во втором моем полете. Четкий, старающийся в любой ситуации разобраться до мелочей, он обычно всегда вставал на сторону космонавта, если тому приходилось туго из-за какой-нибудь случайности. Своей заботой заместителя командира Отряда он считал обязанность помочь каждому космонавту дойти до своего старта. Мы с Виктором Михайловичем почти ровесники, он старше меня на полгода, и это особенно сблизило меня с ним в кругу более молодых космонавтов.

Заместителем начальника ЦПК по науке был доктор технических наук полковник Борис Иванович Крючков. Позже в процессе реорганизаций он возглавил научное управление, сменил ряд должностей, но продолжает и сейчас работать в ЦПК, которому крайне предан. Опытный, интеллигентный, постоянно в работе, находящий все новые и новые особенности в комплексной системе подготовки космонавтов, он с достоинством представляет Центр на разнообразных научных конференциях – от международных до тех, которые приходилось организовывать мне. Всегда приятно видеть его, подтянутого и приветливо улыбающегося, готового поделиться новой идеей. Я рад, что и сегодня плотно сотрудничаю с Борисом Ивановичем Крючковым.

Начальник медицинского управления полковник медицинской службы Валерий Васильевич Моргун – опытнейший врач, давно занимающийся медицинским отбором и врачебным сопровождением подготовки космонавтов. Мне кажется, именно в его подразделении, в отличие от районных поликлиник, я стал слышать от врачей: «Вы – здоровы!» Его врачи старались не отсеять нас, если возникала какая-то медицинская проблема, а наоборот – поддержать, подлечить, снять вопрос. Сегодня он успешно работает в Роскосмосе, дружеские отношения, возникшие между нами, чрезвычайно мне дороги.

Я очень подружился с врачом Павлом Викторовичем Семеновым. Он редко что-то сообщал без шутки. А еще он мне много рассказывал о ЦПК, о внутренней жизни Центра, о взаимоотношении космонавтов, об отношении к ним инструкторов. Об атмосфере Звездного городка. Вся эта богатейшая информация ждет своего описания в будущих книгах. Жаль только, Паша Семенов уже ушел из жизни. Мир праху его!

Подготовка космонавтов – по сути, процесс, объединяющий обучение космонавта профессиональной деятельности инструкторами и методистами и «вытаскивание» из них разнообразной информации самим космонавтом, его познавательной активности. Такая ситуация мне уже была знакома. В первом своем институте – на Физтехе – я научился учиться (правда, не сразу, а на старших курсах), а в других – добивался от профессоров много большего, чем они сообщили бы мне при стандартном подходе к обучению.

Космонавтов обучают инструкторы. А где готовят самих инструкторов? Нигде, кроме самого Центра подготовки. Их стараются выращивать из перспективных сотрудников. Сначала набирали выпускников военных академий и военных училищ. Потом стали брать из гражданских институтов. Инструкторов готовят, передавая опыт от старших к младшим. С годами инструкторы по комплексной подготовке становятся «золотыми космонавтами». Они не просто знают, они чувствуют все системы корабля, замечая малейшие признаки возникающей нештатной ситуации. Они – специалисты по кораблю лучшие, чем даже опытные космонавты. Но им никогда не доведется отправиться на орбиту, хотя бы в силу возраста. Потому что требуется много-много лет и работа со многими экипажами, чтобы докопаться до глубин и стать «золотым космонавтом». Но и они постоянно учатся: ходят на семинары, на экзамены по системам, выспрашивают тонкости у специалистов.

Первые инструкторы поначалу добывали информацию «животным» способом (выносили документацию на животе, под ремнем). Руководство предприятия (ЦКБЭМ, нынешняя РКК «Энергия») не давало эти материалы. Распределение ответственности было такое: предприятие отвечало за техническую сторону дела, а ЦПК – за подготовку космонавтов. Но как можно оторвать подготовку человека от техники, на которой ему предстоит лететь?

Когда-то инструктор экипажа вел и корабль, и станцию, и наставлял экипаж к экзамену. Потом экзамены дифференцировались – по дискретному контуру, по аналоговому, по сближению, по спуску… Раньше отдельных экзаменов не было.

Инструкторы начинали с электро-логических схем, по которым объясняли космонавтам, как переключаются команды, сами стали изучать технику, с большим трудом шли к наилучшей схеме обучения и постепенно заложили школу. У космонавта стремятся сформировать образ предстоящего космического полета. Разумеется, окончательное созревание космонавта возможно только в самом полете. Спрос с космонавтов стал высоким. Один из них удачно пошутил: «Отбирали по здоровью, а спрашивают, как с умного».

К немногим «золотым космонавтам» относится и наш инструктор Игорь Иванович Сухоруков. Родился он в 1941 г. на Урале. Отца увидел впервые в 1946 г., когда тот вернулся домой после войны и стал работать директором школы, в которую Игорь пошел учиться. Любил геометрию, алгебру, черчение. После школы поступил в Пермское авиационно-техническое училище. Об училище вспоминает с теплотой: «Там я получил серьезную базу для нынешней профессии». Потом была военная служба в дальних гарнизонах страны – в Кировабаде, на Сахалине… В 1970 г. окончил знаменитую «Жуко́вку» – авиационную академию, и был распределен в Звездный городок. «Никогда не думал, что так надолго брошу здесь якорь, – говорит Игорь Иванович. – Вот уже полвека в Центре подготовки космонавтов».

Его путь в ЦПК обычен. Первые восемь лет занимался только ручным сближением кораблей. И лишь потом его сделали «комплексником», то есть он стал учить космонавтов по всем режимам работы корабля. Игорь Иванович не просто объясняет космонавтам последовательность необходимых операций при выполнении того или иного режима. Он внимательно наблюдает за каждым из них, «проживает» с ним весь отрабатываемый режим. Он знает, что можно все выучить правильно, но неудача случается от одного неточно выполненного движения. Когда-то в училище у него никак не получался прыжок через «коня». Так продолжалось долго, пока какой-то старшекурсник не подсказал ему: «Ты вертикально прыгаешь. Попробуй наклониться вперед». И сразу получилось. Так и Игорь Иванович, внимательно наблюдая, замечает мелкие неточности и ошибки, которые приводят к неудаче. Он умеет производить «тонкую настройку» космонавта. За время подготовки экипажа узнает каждого досконально, по интонациям может определить особенности его состояния в данный момент. Поэтому обычно ему и приходится вести связь со своим экипажем, когда тот почти два часа ожидает старта в корабле, на верхушке заправленной ракеты.

Я считаю Игоря Ивановича своим учителем и приношу здесь ему огромную благодарность за науку управления кораблем. Точно так же хочу сказать «Спасибо!» и другим специалистам, готовившим меня к полету.

На всю жизнь запомнил, как однажды Юрий Васильевич Маняк, готовивший меня по дискретному контуру системы управления движением (СУД), однажды пришел на вечернее занятие в мою комнату не один, а с Виктором Михайловичем Суворовым (отвечавшим за аналоговый контур СУД) и Игорем Ивановичем Сухоруковым. Это было необычно. Они велели мне освободить стол от разложенных на нем учебных пособий и схем, постелили газетку, и Юрий Васильевич достал из портфеля бутылку водки, Игорь Иванович – домашнюю закуску. «Тебе надо немного разгрузить голову и выспаться. По глазам видно, что уже перестал воспринимать материал…» – сказал Маняк. Часа три мы толковали по душам, а потом меня отправили отсыпаться.

Очень интересно проходили занятия с Александром Георгиевичем Лариным, преподававшим конструкцию и компоновку станции, а также систему обеспечения теплового режима. Он обладал удивительной способностью свести любой сложный вопрос к простой физической модели, а затем не только развернуть полную техническую картину работы системы, но и прийти к универсальным выводам, выходившим за пределы курса. Очень интересны были его обобщения практического опыта работы космонавтов на борту, суммировавшие детали полета и предлагавшие решение возникающих частных проблем. Он также интересовался психофизиологической стороной обучения, отчего слушатель чувствовал себя отчасти объектом учебного эксперимента, а отчасти соавтором этого эксперимента, потому что Александр Георгиевич не только рассказывал, но и внимательно слушал соображения космонавта. Он искренне интересовался личными делами собеседника, спрашивал про семью, что интересного прочитал, и от этого беседа с ним оказывалась естественной и приятной. Трудно было заметить, когда легкий разговор переходит в серьезный разбор технических вопросов.

Начальник первого управления (основные вопросы подготовки космонавтов) полковник Евгений Ильич Жук, прошедший все предыдущие ступени, начиная с инструктора, великолепно, до мельчайших деталей знал корабль. Без него было не обойтись при разборе нештатных ситуаций, потому что он обладал комплексным видением ситуации. Естественно, ни один проблемный вопрос, возникавший в ходе подготовки, не проходил мимо него.

Его заместитель полковник Александр Иванович Шуров курировал мою подготовку к проведению научных экспериментов на борту. Я признателен ему за то, что в отличие от некоторых других сотрудников ЦПК, полагавших, что на станции я окажусь «мешком», не способным к работе (к такому выводу склоняли очки и мой интеллигентный вид), сразу поверил в меня. Шуров способствовал формированию большой научной программы, а предложенный им эксперимент «Виток» закрыл серьезный пробел в понимании возможностей оператора космического корабля полноценно работать в первые же часы и сутки полета. Результаты эксперимента очень интересовали генерального конструктора НПО «Молния», руководителя проекта многоразовой авиационно-космической системы (МАКС) Глеба Евгеньевича Лозино-Лозинского, который всячески поддерживал эксперимент. Работать предстояло в корабле практически сразу после выведения на орбиту, поэтому возникало множество препятствий к тому, чтобы разместить в корабле компьютер для эксперимента и т. п. Шуров преодолел все и добился проведения нестандартного эксперимента.

Моим спортивным тренером оказался Владимир Васильевич Сковородников. Насколько же внимательно и детально планировал он спортивные занятия! Только в ЦПК я понял, как хорошие тренеры подводят своих питомцев к самой высшей форме ко дню соревнования. Так, Владимир Васильевич добился того, чтобы ко дню старта мое физическое состояние стало практически идеальным. В медицинском управлении ЦПК, к которому относился и корпус спортивных инструкторов, была разработана методика измерения процесса восстановления космонавта после нагрузок, например, на велотренажере. И время от времени нас всех проверяли. Я был лет на 17–18 старше своих коллег, когда вернулся в профессию. И мне было очень приятно, когда в журнале «Новости космонавтики» появилась статья Сковородникова. Он рассказывал, что делают космонавты на подготовке, как они тренируются, упоминал разных людей. И написал, что по комплексному показателю на первом месте лидирует молодой мастер спорта Константин Козеев, а на втором месте, лишь чуть-чуть уступая и опережая других, – 49-летний Юрий Батурин! Для меня очень важно было в среде молодых космонавтов не отставать физически, и Владимир Васильевич мне очень в этом помог.

Константин Мирович Козеев был моим дублером при подготовке ко второму полету и осенью того же 2001 г. выполнил свой космический полет в качестве бортинженера.

Я благодарен методистам и инструкторам по кораблю, назову, надеюсь, всех, указав в скобках курсы, которые я у них прослушал: Версекис Альбертас Антанович (теория полета пилотируемого космического аппарата), Симонов Андрей Валентинович и Морозов Александр Иванович (системы управления пилотируемого космического аппарата), Митин Алексей Тимофеевич (основы космической навигации), Александр Михайлович Павлов и Павел Валентинович Щелкаев (система управления бортовым комплексом, система электропитания, пульты управления), Воробьев Константин Семенович (комбинированная двигательная установка, система исполнительных органов спуска, аналоговый контур системы управления движением), Чернов Евгений Васильевич (дискретный контур системы управления движением), Черкашин Василий Васильевич и Кинжалов Андрей Петрович (система управления движением на этапе сближения), Банков Сергей Николаевич (баллистико-навигационное обеспечение, система управления спуском), Прохоров Валерий Семенович (конструкция и компоновка корабля, система обеспечения теплового режима), Минаев Александр Иванович (система стыковки и внутреннего перехода, система контроля герметичности стыка), Исаев Александр Михайлович (радиотехническая система стыковки), Лепко Алексей Николаевич (система обеспечения жизнедеятельности), Савченко Николай Иванович (система аварийного спасения), Трофимов Владимир Петрович и Трашутин Игорь Георгиевич (системы радиосвязи и телевидения), Марчихин Сергей Юрьевич (комплекс средств приземления), Федоров Олег Александрович (индивидуальные средства защиты), Бондаренко Виктор Федорович (спасательный скафандр «Сокол»).

Инструктором по орбитальному комплексу «Мир» был Дроздов Александр Валерьевич. Курсы по станции читали: Зорин Александр Валерьевич и Колясников Виктор Владимирович (конструкция и компоновка модулей; система обеспечения теплового режима), Макаров Алексей Михайлович и Горбунов Владимир Александрович (система управления бортовым комплексом; пульты управления; система электропитания; система ориентации солнечных батарей), Морозов Александр Иванович (система управления движением), Левичев Алексей Евгеньевич и Хрипунов Владимир Петрович (система обеспечения жизнедеятельности), Борисенко Виталий Евгеньевич (система обеспечения газового состава), Гусев Виктор Петрович (система бортовых измерений).

Кино- и фотоподготовкой со мной занимались Прокопенко Анатолий Николаевич, Боронин Владимир Серафимович, Ушанов Александр Иванович и Щербинин Дмитрий Юрьевич. Навыки, которые они мне привили, помогают не только в космосе, но и сегодня в совершенно земных условиях. А с Дмитрием Юрьевичем мне довелось поработать и «на гражданке», в Академии наук.

Начальником отдела подготовки был полковник Каргаполов Юрий Петрович, а моим непосредственным куратором подполковник Сиволап Валерий Александрович.

После возвращения на Землю космонавты пишут мелом на закопченном корпусе спускаемого аппарата – «Спасибо!». В этом слове благодарность всем, кто готовил корабль и экипаж к полету. Но на спускаемом аппарате невозможно уместить имена всех, кого я перечислил, и кого не назвал, уж простите! Поэтому не там, а здесь – всем низкий поклон! Спасибо за подготовку!

Командиром моего экипажа был Геннадий Иванович Падалка. Ему, как и мне, предстоял первый полет. Сегодня я могу о нем написать, уже зная всю его дальнейшую космическую биографию.

Когда Геннадий Падалка молодым лейтенантом прибыл на службу в Германию, командир его спросил: «Ты как с такой фамилией попал в авиацию?» Гена стушевался, ничего не сказал. Ответ нашелся позже, но никто больше на эту тему с ним никогда не шутил.

Космонавтика – преодоление земного притяжения, которое тянет вниз, приводит к падениям, кажущимся иногда катастрофой. Но когда его переборешь, достигаешь космической орбиты, оказавшись в невесомости, то есть, с физической точки зрения, в состоянии бесконечного свободного падения. Так что фамилия Падалка – самая что ни на есть космическая фамилия. Да и говорит эта фамилия о многом. Падалкой называют зерно, выпавшее осенью из колоса на ниве и взошедшее на следующий год, зерно-самосейку. Такое прозвище давалось также ребенку как оберег. Этот человек всю жизнь так много трудился, учился, осваивал все новую и новую технику, ограничивал себя в простых человеческих удовольствиях. Он по собственному желанию далеко выходил за пределы необходимого. Так что, отдавая должное всем его учителям, с полным правом можно сказать: он сделал себя сам.

Геннадий полностью посвятил себя космонавтике, всегда отдавая ей приоритет перед личным. Карьера его не интересовала, стать начальником не стремился. Он пришел в ЦПК, чтобы летать в космос. Он был рожден для этого. Его никогда не приходилось понуждать учиться. Занятий не пропускал. Если на несколько минут опоздает, обязательно извинится перед инструктором. Человек с непростым характером, он всегда отстаивал свою точку зрения, спорил. Падалка быстро зарекомендовал себя как прекрасный, практически безошибочно работающий оператор. Но не всем нравилось, когда его ставили в пример. Геннадий свои полеты выполнил на отлично, однако его космическая судьба оказалась непростой. После первого полета на орбитальный комплекс «Мир» его бросали на самые сложные задачи, такие как возможное ручное сведение с орбиты «Мира» (вместе с Николаем Будариным) в случае неудачи автоматического режима. Но полетов не было. На МКС он попал только в девятую экспедицию.

Юрию Гагарину в полете присвоили внеочередное воинское звание. А Геннадий Падалка стал первым отечественным космонавтом, которого в ходе подготовки к полету уволили с военной службы.

Процесс согласования с международными партнерами и назначение в экипаж – процесс долгий и трудный. И вот Геннадия Падалку включают в экипаж командиром 19-й экспедиции на МКС. Ему 50 лет, и он готовится к третьему полету. Начальник Центра подготовки космонавтов генерал-лейтенант Циблиев посылает представление на продление ему военной службы. Приходит отказ. Командир направляет второе представление с детальной аргументацией. Для летчика-космонавта, полковника, Героя России нужно продление всего на один год. Невозможно одновременно готовиться и увольняться (для военных это целая история: отгулять отпуска, лечь в госпиталь и пройти медкомиссию – не важно, что одновременно он проходит в другом месте медкомиссию на годность к космическому полету). Вновь отказ. «Что он у вас там – незаменимый?» И вот начинается подготовка во время отпуска, отмена занятий для выполнения процедур увольнения. А ведь все это вопрос безопасности космического полета. Но военным нет до него дела. Падай, Падалка! Помню, как Геннадий буквально перед комплексной экзаменационной тренировкой бегал, подписывал обходной лист. Представление на продление (мелкая, в общем, бумага) до министра, видимо, и не доходило. Какой-то трехзвездный генерал посчитал, что, увольняя полковника Падалку, можно спасти бюджет всей российской армии. Такая непомерная нагрузка на российские Вооруженные силы! Сократить!!!

Но не упал Геннадий Иванович, преодолел тянущие его вниз силы, уберегла судьба, взлетел все-таки и вновь поработал в космосе – уже гражданским космонавтом.

Перед третьим полетом Геннадий Падалка окончил Российскую академию государственной службы при Президенте РФ. Его специализация – «государственное управление и национальная безопасность». Читатель оценит широту интересов Геннадия по теме диплома: «Проблемы региональной безопасности в центрально-азиатских странах СНГ». Тогда я спросил его: «Это на будущее? На случай следующего увольнения?» И он ответил утвердительно. Так что Геннадию Ивановичу Падалке, космонавту, профессионалу, обладающему колоссальным опытом и широкими знаниями, найдется куда пойти. Мир многообразен и интересен. Такой человек не может остаться невостребованным на Земле. И мы все равно будем ценить его как одного из первопроходцев космической эпохи.

Когда Геннадий выполнял свой третий полет, 12 апреля 2009 г. мне довелось встретить в базовом лагере на Эвересте с академиками В. Е. Фортовым, А. С. Бугаевым и И. А. Каляевым. Учитывая высоту (5150 м), мы находились ближе к Падалке и его экипажу, чем кто-либо в мире, что и подчеркнули, поздравляя друг друга с днем космонавтики.

Сегодня Геннадию Падалке 60 лет, богатейший опыт, пять полетов, подготовка в российском ЦПК, в США, в Канаде, в Японии, в Европейском космическом агентстве, работа с инструкторами во всех иностранных космических центрах, за исключением Китая, с членами различных международных экипажей, с астронавтами – представителями разных национальных культур – все это сделало его жизнь очень богатой (я имею в виду не материальный смысл слова).

Однажды Геннадий сказал: «Космос – это жизнь, остальное – детали…» Фактически его профессия, вобрав в себя знания, умения и навыки разных космических стран, не говоря уже о личном опыте длительного пребывания в космосе, слилась со смыслом его жизни.

Один из самых опытных космонавтов и астронавтов мира, Герой России, мировой рекордсмен по суммарной продолжительности пребывания в космосе (878 суток) в 2017 г. был уволен из Отряда космонавтов и Центра подготовки космонавтов на пенсию за невозможностью использования. Два года его не ставили в экипаж, назначаемый на следующий полет. Не нашлось для него и должности, соответствующей его квалификации в ЦПК.

Мир космоса полон чудес: однажды пенсионера-космонавта Геннадия Михайловича Стрекалова вызвали и сказали: «Хватит отдыхать. Пора лететь!» И он отправился в свой пятый космический полет. И прекрасно отработал. (А после возвращения ему предъявили претензию, что он незаконно получал во время полета пенсию, поскольку ему полагалась оплата по контракту. Чудны дела твои, государство наше!) Шел 1995 г., трудное время для пилотируемой космонавтики. Примерно такое же, как сейчас. Геннадия Падалку увольняли дважды: перед третьим полетом (из армии) и перед шестым (из ЦПК). Шестого полета, правда, не случилось. А вдруг?..

Так уж заведено, что позывной выбирает командир экипажа. Геннадий Иванович выбрал: «Альтаир». «Почему?» – спросил я. Гена ответил: «К звездам летаем, а за все время только один звездный позывной был – “Сириус” (Василий Циблиев)». Что ж, хороший позывной: «аль-таир» по-арабски «летящий». Падалка свой позывной не менял в течение всей полетной жизни. Так я стал «Альтаиром-3». А бортинженер С. В. Авдеев «Альтаиром-2».

В отличие от нас с Геннадием Сергей Васильевич Авдеев готовился уже в третий полет на орбитальный комплекс «Мир», был опытным бортинженером и делился с нами своими знаниями и навыками. Любопытно, что жизнь буквально за руку подвела Сергея к космосу. После окончания МИФИ он очень хотел попасть в Объединенный институт ядерных исследований в Дубне, но его распределили – так называлось обязательное направление на работу – в «Энергию», которая по сути выменяла Сергея у дубненских физиков на три компьютера!

Я поражался его умению использовать для отдыха даже минуты. Едем мы, допустим, из ЦПК в «Энергию» для технической подготовки. Два экипажа – основной и дублирующий, инструктор, все занимают места в небольшом автобусе, а Сергей прямиком идет к заднему, длинному сиденью, ложится и мгновенно засыпает. Из 35 минут дороги он извлекает дополнительный отдых. Или – на тренировке в тренажере корабля. При подготовке по режиму сближения со станцией экипажу иногда приходится проходить полный вектор, а это означает, что часа полтора нужно просто сидеть, контролировать меняющуюся дальность и скорость и ждать (в регулярных тренировках для экономии времени считается, что мы уже прошли основное расстояние, и довольно длительный период сближения искусственно сокращают). Сергей тут же откидывается на спину, закрывает глаза и дремлет. Геннадий следит за процессом. Когда мы «приближаемся» к станции, он тихонько говорит: «Сережа, пора…» Сергей мгновенно встряхивается, берет в руки бортдокументацию и сразу же начинает работать. В ту пору я не понимал подобного ритма жизни, но, когда подготовка выжала из меня все силы, сам стал применять ту же методику. Пользуюсь ею и сейчас.

Задолго до старта генеральный конструктор Юрий Павлович Семенов попросил Сергея Авдеева в силу сложившихся обстоятельств отработать на станции две смены подряд, без возвращения на Землю. Сергей согласился и после двух – «стык в стык» – длительных экспедиций стал обладателем рекорда по суммарной продолжительности пребывания в космосе – 747 дней! Лишь в следующем веке этот рекорд увеличил Сергей Константинович Крикалев (803 дня), а еще через 10 лет Геннадий Иванович Падалка (878 суток). Все три рекорда потрясающи, особенно если вспомнить, с каким трудом набиралась продолжительность полета у космонавтов гагаринского набора.

Несколько лет спустя выдающийся космонавт Сергей Васильевич Авдеев сделал в моей книге о людях нашей профессии такую надпись: «Космонавту-испытателю-исследователю полета ЭО-26 от бортинженера того же экипажа!!! Люди познаются не только в беде, но и в космическом полете. Не всем такое дано, но эти находки бесценны!.. Юра! Спасибо за совместную работу на Земле и на “Мире”! Летчик-космонавт России и теперь к.ф.-м.н., благодаря и твоей помощи! 27.12.2001». Такие слова воспринимаются как высокая награда!

«Альтаиром-4» стал для нас Алексей Васильевич Поляков – врач экипажа. Мы настолько привыкли, что он все время рядом, что считали его членом экипажа. Врач экипажа назначается только по согласованному выбору членов экипажа и становится своего рода «семейным доктором», больше всех знающим о ежедневных нюансах изменения здоровья своих подопечных на этапах тренировки, полета и послеполетной реабилитации.

Дублировал нас экипаж подполковника Залетина Сергея Викторовича, в который входил бортинженер Александр Юрьевич Калери и космонавт-исследователь подполковник Юрий Георгиевич Шаргин. Залетин и Шаргин опыта космических полетов тогда не имели, а Калери – второй после Сереброва космонавт Физтеха – как и Авдеев, уже два раза летал на «Мир». Юрий Шаргин был первым космонавтом, отобранным из военно-космических сил. Дублером он пробыл недолго, был заменен майором медицинской службы Олегом Валерьевичем Котовым, врачом по первой специальности, работавшим в медицинском управлении ЦПК и отобранным в 1996 г. в космонавты-исследователи. Позднее Котов окончил Качинское высшее военное авиационное училище летчиков, получил квалификацию «космонавт-испытатель» и выполнил три космических полета. Один космический полет совершит и Шаргин. Залетину и Калери достанется завершать пилотируемые экспедиции на орбитальный комплекс «Мир» в 2000 г. Всего Александр Калери выполнит пять полетов и станет одним из самых опытных наших космонавтов. Два полета на счету Залетина.

Мне очень повезло, что в основном и дублирующем экипажах оказались такие достойные и доброжелательные люди. Готовиться с ними было интересно и увлекательно.

С Талгатом Амангельдиевичем Мусабаевым я познакомился раньше, чем с другими космонавтами. На второй день моей работы в ЦПК при переходе из корпуса в корпус меня остановил Петр Ильич Климук и стал расспрашивать о первых впечатлениях. Мимо проходил смуглый невысокий полковник с матерчатой сумкой, в которой космонавты носили комбинезон, когда шли на тренажеры. Климук остановил его и познакомил нас. Признаюсь, я сразу почувствовал к нему симпатию. Она укрепилась, когда я узнал, через какие тернии ему пришлось пройти.

12 апреля 1961 г. он пережил примерно с теми же чувствами, что и я. Но в отличие от меня он учился еще и в музыкальной школе, а также занимался гимнастикой в юношеской спортивной школе. Стремясь к небу, поступил в Рижский институт инженеров гражданской авиации. Служил в авиаотряде и учился летать и наконец стал профессиональным летчиком. Почти 10 лет добивался своей цели – попасть в Отряд космонавтов. И у него получилось. Более того, он уже выполнил свой первый полет с Юрием Ивановичем Маленченко и ощущал себя (по крайней мере со мной) опытным космонавтом, что-то подсказывал, давал советы.

Талгат – очень талантливый человек. Он мастер спорта по гимнастике и по воздушной акробатике. Прекрасно поет. Если бы ему не пришло в голову непременно лететь в космос, он стал бы известным певцом, быть может, даже оперным.

Прошло несколько месяцев после нашей первой встречи. 7 января поздно вечером (то, что в моем расписании было обозначено многоточием) я возвращался с занятий в профилакторий, где меня поселили на время подготовки, чтобы не ездить каждый день в Москву и из Москвы. Поскольку ближняя проходная была уже закрыта, а обходить через дальнюю не хотелось, я подлез под забор (все знали, что, если отойти немного в сторону от дороги, увидишь большой ров; его середину, видимо, подмыло водой, и образовался лаз под забором, который в этом месте нависал над ямой; если лечь в яму параллельно забору – а чего не лечь на белый снег? – и покатиться со спины на бок и на грудь, то через три секунды окажешься по ту сторону забора; но это было в прошлом веке, даже в прошлом тысячелетии, с тех пор подкоп ликвидировали) и благополучно вынырнул с другой стороны. Прямо передо мной стоял полковник Мусабаев, правда, в гражданском. Поднявшись, я невозмутимо поздравил его с днем рождения. От неожиданности он стал извиняться, что не может отметить эту дату как полагается. «Видишь, как поздно иду на тренировку, – сказал он. – Времени не хватает, ведь через три недели у нас старт».

Надо сказать, в профилактории меня поселили в комнату № 11. Я тогда не знал, что, когда перед стартом экипаж изымают из семейного быта и помещают под надзор врачей, по традиции комнату № 11 занимает командир экипажа, № 12 – бортинженер, № 13 – космонавт-исследователь. Руководство ЦПК дало команду поселить экипаж Мусабаева в номера 12, 13 и 14. Когда я об этом узнал, то сказал, что традиция ни в коем случае не должна быть нарушена, я освобожу № 11 и перееду в № 14. И я договорился с Талгатом, что через день вечерком мы устроим церемонию передачи командирского номера. Я перенес свои вещи на двадцать метров по коридору, прибрался и положил на журнальный столик подарок ко дню рождения. К девяти вечера пришел Талгат, вызвал из соседней комнаты Колю Бударина, который ничего не знал о предстоящем мероприятии, но вполне непринужденно подключился к процессу. Мы просидели, разговаривая, до четырех часов утра. Талгат пошел спать, и мы завершали беседу уже в комнате Николая.

Николая Михайловича Бударина, неторопливого, основательного, рассудительного космонавта, я заметил и запомнил сразу. Не только из-за сходства фамилий по звучанию, но еще и потому, что он и внешне, и по характеру напоминал мне моего брата Колю. (И что интересно – у меня был брат Николай, а у Бударина – брат Юрий, оба, конечно, Михалычи.) Однажды, когда мы были в одном экипаже, нас даже командир Талгат Мусабаев перепутал. А почта космонавтов мне до сих пор иногда присылает письма, адресованные Николаю Бударину.

Николай начинал рабочим на заводе, электромонтером, мастером по электрооборудованию, а когда окончил Московский авиационный институт, стал инженером-испытателем космической техники. Руки у него росли откуда положено. Он мог делать все и, естественно, стал классным бортинженером. Ему предстояло выполнить три космических полета, причем два раза стартовать на американских шаттлах «Атлантис» и «Индевор».

Я попал в команду, выезжавшую в январе на Байконур на старт экипажа Мусабаев – Бударин – Эйартц (Франция). Во время прощания в гостинице «Космонавт» они мне сказали: «Мы ждем тебя». И я очень осторожно ответил: «Я к вам стремлюсь».

Перед первым полетом «колотить» меня стало еще в Звездном городке в день отъезда на Байконур. Во время традиционного завтрака, на котором провожают космонавтов, заключительный тост предоставляется экипажу, завершает его командир, а начали с меня. Мне и надо-то было произнести всего несколько слов, а я не могу. Горло перехватило. Справился все же с собой.

Земля Казахстана – родная для всех наших космонавтов: отсюда мы отправляемся в Космос и возвращаемся сюда же, в бескрайнюю казахскую степь. Она может показаться однообразной, даже скучной тому, кто не ходил по ней своими ногами, кто не побывал здесь и зимой, и летом, кто не летал над ней (если погодные условия позволяли) на вертолете, разыскивая возвратившийся спускаемый аппарат космического корабля, и уж тем более, кто не наблюдал за ней из Космоса.

Она так красива! Глинистая равнина, покрытая ссохшейся потрескавшейся коркой с белыми пятнами солончаков и высохшими озерами – такырами, что означает «плоский», «голый». Весной такыры заполняются водой, верхний слой глины разбухает и не пропускает ее. Постепенно вода испаряется, и глина трескается. Сверху кажется, что все пространство замостили плитами неправильной формы. Солончаки бывают маленькими, размером с лужу, и огромными – в десятки квадратных километров. Даже летом сухой степной воздух содержит небольшое количество влаги. За ночь воздух остывает, и к утру выпадает роса. Днем начинает припекать солнце, и роса испаряется. В степи встречается полынь, песчаная осока и саксаул. После дождя степь покрывается травой и цветами буквально в считаные часы. Семена растений, «спавших» в засуху, спешат дать ростки. В казахской степи мы окажемся после приземления.

Особенно впечатляет, когда весной вся степь вокруг стартового комплекса покрывается тюльпанами желтого, оранжевого и красного цвета. Байконуровские тюльпаны с короткими стеблями цветут лишь около двух недель. Зрелище красивое, но и опасное: однажды у бортинженера одной из экспедиций обнаружили затемнение в легких – маленькое пятнышко. Экипаж заменили на дублеров. А когда возвратились в Москву, пятнышко пропало – оказалось, аллергия на тюльпаны. Можно себе представить чувства космонавтов, едущих на старт сквозь такую красоту – тюльпаны! Но наш старт состоялся в конце лета.

Ближе к старту я ощутил то, о чем рассказывали другие космонавты. За два-три дня они уходят в себя, отвечают, реагируют вполне адекватно, но видно, что они уже не здесь. Это особое состояние, наверное, в чем-то связано со страхом перед предстоящей опасностью, но если он и есть, то заставляет подумать: кто ты, что сделал, что не успел, что сейчас переживают близкие – словом, есть о чем поразмышлять и дать себе честные ответы.

Волнение. Без волнения в космос не провожают. Но трогательнее всего это происходит у инструкторов. Всему, чему можно было научить, – научили. Все, что можно подсказать, – подсказали. Остается только в своем тесном номере гостиницы «Космонавт» снарядить экипажу бортдокументацию: привязать к ней резиночками «Штатные режимы» – карандаш и ластик, пристроить пальчиковый фонарик. А потом выпить за экипаж стопку.

В стартовый день мы вышли из гостиницы «Космонавт» традиционно под песню группы «Земляне»:

Как раз, пока звучат эти четыре строчки, экипаж успевает пройти по коротенькой дорожке до автобусов – первый для основного, второй – для дублирующего экипажа.

Восприятие больше обращено внутрь, детали того, что происходит вокруг, бледнеют. Атмосфера, несмотря на приветствия и аплодисменты выстроившихся вдоль дорожки провожающих, не кажется столь возвышенной, как когда провожаешь других.

Автобус вез нас на космодром, на площадку 254, где нам предстояло надевание скафандров. До нас скафандры надевали на 2-й площадке, откуда до Гагаринского старта, с которого осуществляются пилотируемые старты, меньше километра. Но там было тесное помещение, довольно неудобное. На 254-й оборудовали светлый, просторный комплекс. Эта площадка находится примерно в двух километрах от стартовой позиции и первоначально предназначалась для подготовки к полету космического корабля «Буран».

Путь не близкий, территория Байконура огромна. Чтобы по дороге космонавту не приходили в голову сумрачные мысли, экипажу показывают небольшой «секретный» фильм, который готовит группа психологической поддержки ЦПК. Все космонавты знают, что такой фильм будет. Знают, что увидят там родных и близких. Но что именно скажут им члены семьи, конечно, неизвестно. Тайна по традиции хранится, а выведывать ее заранее нет никакого смысла. Запомнились слова мамы: «Юра! Провожаю тебя в космос как в сорок первом своего папу на войну: и отпустить страшно, и не отпустить нельзя…»

Кроме видеопосланий родных авторы закладывают в фильм приятные сюрпризы для каждого космонавта. Дошла очередь и до меня. Зная мою любовь к творчеству Владимира Высоцкого, создатели фильма наложили песню «Корабли постоят…» на видео старта ракеты. Мне тогда показалось, что выбор песни неудачен, но обсуждения фильма не предполагалось. Да и прибыли мы. Когда же наступило время старта, произошло нечто психологически для меня неожиданное. Когда начинают работать двигатели, из сопел вырываются струи огня, ракета немного приподнимается, замирает, как бы раздумывая. В эти мгновения она, естественно, слегка покачивается. Мы в корабле, на 50-метровой высоте хорошо ощущаем эти покачивания, потому что амплитуда колебаний головной части больше, чем внизу. И тут вспомнилось слышанное совсем недавно: «Корабли постоят – и ложатся на курс…» Действительно, эти покачивания словно уточнение курса. Я всегда воспринимал эту песню, как написанную о морских кораблях. Уверен, что и сам Владимир Высоцкий не расширял такое понимание. Однако гениальный текст всегда умнее своего создателя: он содержит больше смыслов, чем закладывал автор.

Вышли из автобуса у стартовой площадки. Множество лиц, но видишь не всех. Вдруг слышу оклик Виктора Павловича Легостаева, он – в метре от меня, а я и не заметил. Встреча с учителем тем более приятна, что оказалась совершенно неожиданной. Он не обязан был присутствовать на старте, значит, прилетел специально меня проводить.

Идти в скафандре не слишком удобно. Кто-то поддерживает под локоть. Скосил глаза (головой особо не повертишь) – Валерий Васильевич Моргун. Как и обещал когда-то, довел меня до трапа.

Стоим на трапе, машем. Когда провожал других – кульминация чувств. А сейчас мысли какие-то приземленные… Жарко очень… Вспоминаю, Марсель Губайдуллин, фотограф ЦПК, просил взглянуть именно в объектив его фотоаппарата. Попробуй найти среди леса поднятых вытянутых рук с камерами нужную. Все же нахожу. Поторапливают. Пора. Перед лифтом остановились сказать спасибо боевому расчету, готовившему носитель. Ребята стояли не у трапа с толпой, а отдельно – сбоку. Там захотелось задержаться: прохлада от ракеты, возвращающая нормальное восприятие после перепада эмоций, – самое запомнившееся впечатление.

«Ну вот исчезла дрожь в руках, теперь – наверх!..» – крутилась в голове строка из песни Владимира Высоцкого, пока поднимались в лифте, а следующую в тот момент забыл. И вот мы уже у корабля, но даже осмотреться не дают. Сразу – снимай сапоги и белые перчатки, в которых выходили на доклад (как ни удивительно, после возвращения на Землю перчатки отдали мне на память). Волнение второй раз (и посильнее) началось, когда сели в спускаемый аппарат и приступили к предстартовым операциям. Я никак не мог достать из-за ложемента ремни, которыми нужно пристегиваться (вот тебе и «исчезла дрожь в руках» – как бы не так!) Геннадий мне говорит:

– Спокойно, спокойно, не торопись. Сейчас все получится…

Получилось.

Проверка состояния систем. Проверка связи. Проверка срабатывания датчика-сигнализатора давления. Проверка герметичности скафандров. Все сделали быстро, опережая график и подсказки по связи Игоря Ивановича Сухорукова. Теперь остается сидеть и ждать почти два часа.

Сейчас у ракеты ходят, разговаривают и подшучивают друг над другом, чтобы скрыть волнение, генеральный – Юрий Павлович Семенов, его заместитель Николай Иванович Зеленщиков и Игорь Владимирович Бармин – начальник и генеральный конструктор Конструкторского бюро общего машиностроения, продолжатель дела своего отца академика Владимира Павловича Бармина (1909–1993) – генерального конструктора стартовых, технических комплексов и наземного оборудования для боевой и космической ракетной техники. Представил эту картину очень ясно, потому что не раз был в эти предстартовые минуты с ними на предыдущих запусках.

За несколько минут до старта на связь вышел Валерий Александрович Гринь, генерал-лейтенант, заместитель главкома Ракетных войск стратегического назначения по космическим средствам. Пожелал успешного полета. Мы приготовились. Сейчас у ракеты нет никого, только в ста метрах у маленького домика стоит вопреки инструкциям Игорь Владимирович Бармин с несколькими сотрудниками. Бывал там и я. Видеть старт ракеты надо не с наблюдательного пункта, расположенного в трех километрах, а отсюда, вблизи. Раздается такой грохот, будто пространство раскалывается. В лицо летят мелкие камушки и песок. Море огня вырывается из газоотводящего лотка, и ракета сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее уходит вверх.

Нам в корабле этого пригибающего к земле грохота почти не слышно. Выведение на орбиту началось мягко, перегрузки были небольшие. По моим ощущениям меньше, вернее, легче, чем на центрифуге. Вспомнилось, как после первого вращения на центрифуге меня спросили: «Хочешь посмотреть на себя? У нас же все записывается». «Конечно, хочу!» – сказал я и пошел смотреть… Увидел, как деформируется лицо, как мягкие ткани оттягиваются вниз. Неприятно, конечно, видеть себя таким. «А хочешь, мы тебе на память пленку подарим?» – «Зачем? Кому захочется это смотреть?» – «Даем запись космонавтам, чтобы жены понимали, как этот хлеб зарабатывается».

Взял, но не показывал эту картину дома – и вообще никому. И сам не смотрел с тех пор. Она у меня лежит где-то, надо бы найти, может, теперь посмотреть. В общем, не особо приятное зрелище.

Первые минуты выведения летишь в глухой коробке, ничего не видно. 165-я секунда. Сбрасывается головной обтекатель, который до этого закрывал корабль и составлял с корпусом ракеты единое целое. Значит высота уже 84 км. В кабину через освободившиеся иллюминаторы врывается свет, и ты видишь небо. Не такое, как мы привыкли видеть, оно темно-темно-синее, а выше – фиолетовое. Резкий переход от ощущения «слепого» объема, замкнутости, к чувству связанности со всем миром. Не случайно «мир» и «свет» в одном из значений синонимы. В этот момент вспоминаю Павла Флоренского: «Фиолетовый и голубой цвета – это и есть тьма пустоты» (точную цитату я выписал позднее, а тогда просто вспомнил про фиолетовый цвет как «тьму пустоты»). На самом деле не пустоты (космоса), а границы с пустотой. Но это мне здесь понятно, а как про это узнал Флоренский? Потом вспоминаю, что он учился на физико-математическом факультете Московского университета и вполне мог иметь физический взгляд на устройство мира. Вот как он описывал то, что я видел: «Тьма, но смягченная отблеском как бы накинутой на нее вуали тончайшей атмосферной пыли; когда мы говорим, что видим фиолетовый цвет или лазурь небосвода, то это мы видим тьму, абсолютную тьму пустоты».

Сегодня провожали нас песней «Земля в иллюминаторе», в которой – помните? – есть такие слова: «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева…» Поэт, создавая образ космоса, представлял его в виде синевы. Но на самом деле синева – это атмосфера. Синева – это небо. Недаром любимая песня десантников, даже гимн – «Синева»:

Когда ракета набирает высоту, мы этой синевы даже не видим: корабль еще закрыт головным обтекателем. Потом, когда он сбрасывается и можно посмотреть в иллюминатор, там появляется небо непривычного фиолетового цвета, который предсказал Павел Флоренский. И лишь затем наступает чернота, а на ее фоне, как на черном бархате, видны мириады звездочек.

Восхитительное чувство невесомости приходит резко. Как будто тебе дали сильный пинок пониже спины. Это толкатель отделил третью ступень носителя от корабля, а отдача пришлась по ложементам, в которых мы лежим. И затем – не испытанное ранее, но приснившееся когда-то ощущение кувырка вперед. Вес исчез. Поплыл «индикатор невесомости» – небольшая мягкая игрушка, выполняющая скорее функцию талисмана, нежели физического прибора. Сняли перчатки скафандров и играли с ними как в мячик: подталкивали к пульту, а резиновые «пальцы», пружиня, отбрасывали их обратно.

Совершенно невероятное зрелище – увидеть Землю из космоса. «Весь мир на ладони – ты счастлив и нем…» (Владимир Высоцкий). Очень точная фраза.

Взгляд притягивается к иллюминатору. Замолкаем. Разговоры, даже просто звучание голоса, кажутся неуместными. Земля медленно вращается, воспринимается эластичной, упругой. Наверное, потому что вся – в белом одеянии облаков. Безоблачные места только над океаном – синие. И черный космос.

Сергей посматривает на нас с командиром и раз за разом предупреждает, чтобы не делали резких движений головой. А я постоянно забывал и вертел ею «как не положено». Мы с Геннадием все время ожидали, когда же она придет – космическая болезнь движения. Но «она» не пришла. Значит, нас «приняла» невесомость. Нормальные «земные» ощущения, хотя есть чувство некоторой перевернутости. В спускаемом аппарате лежишь, и кажется, что пульт космонавта – над головой.

Геннадий спрашивает у Сергея:

– Сереж, ты опытный. Скажи, когда тебе захотелось домой на Землю в тех полетах?

– Понимаешь, первый полет – все ново, интересно…

– А во втором полете? – настаивает Гена.

– На второй секунде невесомости…

Корабль входит в тень. Мы еще в скафандрах. Скосил взгляд в иллюминатор и удивился: что за золотой метеор сопровождает корабль чуть сзади? Не сразу понял: это антенна на краю солнечной батареи, совсем рядом. Как все же меняется восприятие! Кругом чернота, а на кругляшке антенны играют лучи Солнца, достающие нас сзади. Очень красиво! Вспомнил и рассказал ребятам суру из Корана, откуда-то из конца, в стихотворном переводе Валерии Пороховой. Называется, кажется, «Ночной путник»:

«Как объяснить тебе, что значит “в ночь идущий”?

Звезда, что рассекает небо своим светом».

Идеальное описание увиденного. (Дома нашел эту суру. В традиционных переводах она называется «Денница» и никогда не привлекала моего внимания: «О если бы кто вразумил тебя, что такое денница? Это звезда, ярко блистающая». А стихотворный перевод, видимо, остался где-то в памяти и всплыл, когда картина оказалась перед глазами.)

– Мы и есть ночные путники, – говорю ребятам. – Наверное, и наш кораблик со слабым освещением, пробивающимся из иллюминаторов, видится такой же, но более далекой звездой. Золотой шарик поблек и исчез.

В первые дни полета фрагменты песен Высоцкого всплывали в голове часто. Вероятно, камертоном оказался эпизод фильма, показанный нам на Байконуре в автобусе по дороге на старт.

Когда прошли первые часы на орбите, и мы выполнили все требуемые операции, поужинали, точнее, устроили в бытовом отсеке (БО) пир, ели с огромным аппетитом, смолотили всю дневную норму. Еще бы: только с момента старта прошло восемь часов, а еще до него сколько! Сергей расположился в БО отдыхать, а мы с Геннадием отправились в спускаемый аппарат (СА), расположились у иллюминаторов – он у левого, а я у правого – и любуемся космосом, черным космосом и ночной Землей. Очень красочно. Ярко видны созвездия. На Земле – грозы, видны яркие вспышки.

– Как тебе кажется, – спросил меня Геннадий, – Земля большая или маленькая?

– Большая, – отвечаю я.

– А Гагарин что говорил, помнишь?

– Он назвал нашу планету маленькой.

– Да. А сколько он летал, ты помнишь?

– Один виток, – отвечаю я.

– То-то и оно! А у нас уже восьмой! – и мы засмеялись.

Так началась наша космическая жизнь. Геннадий тогда и не думал, что ему придется накрутить больше четырнадцати тысяч витков. Вскоре Гена заснул, потом проснулся и, сказав, что в СА спать неудобно, перебрался в БО. Я остался в СА один. Достал камеру, диктофон и включил заранее заготовленный гимн аэромеха – нашу физтеховскую песню:

«…Улетая в корабле, помаши рукой Земле,

Ведь ты летишь на фирменном сопле».

И снимал: летающий в невесомости диктофон, из которого неслась эта песня, пульт космонавта, иллюминаторы, виды Земли… Потом выключил музыку, наступила тишина, только тикали часы, приготовился спать, но заснуть не мог и стал вслушиваться и всматриваться в себя.

Сильные эмоциональные впечатления длинного стартового дня, усталость (мои товарищи по экипажу уже спали), совершенная необычность обстановки обострили мое восприятие и одновременно вызвали вихрь разноплановых картин прошлого. И вдруг – среди них всплыло самое первое в моей жизни воспоминание. Оно было очень странным по ощущениям и запомнилось потому, что снилось мне не раз на протяжении жизни. Я – очень маленький. Не просто маленький ребенок (мне было неизвестно, что такое ребенок). Маленький в том смысле, что без тела (впрочем, и что такое тело, я не знал). Я – всего лишь мысль. Эту мысль (или переживание?) легче всего выразить (сегодня, конечно, а не тогда) формулой:

«Я» V «не-Я»?

где V – знак дизъюнкции, логическая операция «ИЛИ». Формула читается просто: «Где “Я”, а где уже “не-Я”?»

Максимальное беспокойство эта мысль-переживание доставляла, когда я был спеленут. Наверное (подчеркиваю: «наверное» – потому что это уже не воспоминание, а сегодняшний анализ), когда меня освобождали, я ощупывал руками и ногами себя и кроватку, формировал в себе знание себя как тела. А спеленутый не мог этого делать.

Беспокойство проходило, лишь когда я оказывался на руках у мамы. Там не было ничего инородного. Там везде был «Я». Осязание не обнаруживало разницы. Зрение, слух и обоняние свидетельствовали о неотделимости от меня доброй оберегающей силы. Безусловно, это был «Я».

И вот нечто подобное я начал ощущать в небольшой кабине спускаемого аппарата нашего космического корабля. СА очень маленький, 3,5 куб. м «по воздуху», то есть учитываются и все маленькие объемы закоулков конструкции, куда не вместишь ни руку, ни ногу. Располагаясь в центре капсулы, я могу дотянуться до любого ее края. И вот постепенно начинаю ощущать, глядя в иллюминатор и думая о космосе, что граница «Я» может смещаться внутрь: «Я» – мое тело; «Я» – мой мозг; «Я» – то, что думает мой мозг. Но точно так же граница «Я» начинает расширяться: корабль со всем его сложнейшим оборудованием в силу малости своего объема и пренебрежимой малости в сравнении с космическим пространством становится внешней границей «Я». Например, так: «Я» – это мозг, руки и корабль. Или даже граница отодвигается дальше и обнимает Землю. Видимо, ясное понимание, что за бортом другой мир, космос, а ты – существо из земного мира и все немногое земное, что вокруг тебя, – это тоже ты. Такая тождественность человека и машины, а с другой стороны – Человека и Земли. Записал в дневник запомнившуюся мне гениальную фразу, которую Шекспир вложил в уста Гамлета: «Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя властелином бесконечности…»

В масштабах Космоса и я сам, и весь корабль – «скорлупа ореха» – всего лишь точка. Но эта точка становится весьма значимой, потому что начинаешь воспринимать ее как точку инверсии: снаружи – Вселенная, внутри – свой Космос. Именно в этом смысле можно понимать слова Гамлета о властелинах бесконечного пространства. Речь идет о двух пространствах – внешнем и внутреннем.

На станции чувствуешь себя в центре мироздания. Когда представляешь, что ВОКРУГ черное «ничто», и тебя отделяет от небытия только тонкий металлический корпус, начинаешь испытывать к нему (корпусу) особое почтение.

Вокруг – значит, ты – в центре.

Прав был Гамлет: «Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя властелином бесконечности…»

Когда, добравшись наконец до космоса, оглядываешь окружающее пространство, самое потрясающее – возникающее понимание того, что ты оказался в другом мире. Когда видишь Землю, окруженную тонкой синей полоской атмосферы, четко осознаешь, что дом, в котором ты появился на свет, остался там, а ты сейчас в ином мире. И не меньшее потрясение – возвращение в наш мир. Земля действительно очень красива. После возвращения, пройдя все опасности, начинаешь ценить природу, жизнь по-другому, как будто смотришь на нее и на себя сторонним взглядом. Тут я могу сказать, что, несмотря на энтропию, прав был Кандид: это в самом деле лучший из миров. Для нас, людей.

А в мире внутреннем начинается авторефлексия. И все, чему учил наш психолог Ростислав Борисович Богдашевский и что воспринималось как некие полезные приемы поддержания в себе психологического равновесия, вдруг стало естественной потребностью: «Я могу очень близко познакомиться с собой. Я могу подружиться и поругаться с собой. И Я могу сделать так, чтобы все во мне содействовало моим интересам. Я знаю, что кое-что во мне озадачивает меня и есть во мне что-то такое, чего Я не знаю. Но поскольку Я дружу с собой, Я могу осторожно и терпеливо открывать в себе источники того, что озадачивает меня, и узнавать все больше и больше разных вещей о самом себе. Все, что Я вижу и ощущаю, все, что Я говорю, – это мое: и это в точности позволяет мне узнать, где Я и кто Я в данный момент. Я – это Я. Во всем мире нет никого в точности такого, как Я. Есть люди чем-то похожие на меня, но нет никого в точности такого же, как Я. Поэтому все, что исходит от меня, – это подлинно мое, именно Я выбрал это. Мне принадлежит все, что есть во мне: мое тело, включая все, что оно делает. Мое сознание, включая все мои мысли и планы, мое подсознание, мои глаза и мозг, включая все образы, которые Я могу «видеть», и все слова, которые Я произношу, – вежливые, ласковые или грубые, правильные или неправильные; мои чувства, какими бы они ни были – тревога, удовольствие, напряжение, любовь, раздражение, радость, все мои действия, обращенные к другим людям или к себе самому».

Солнце где-то сзади, и на фоне черной пустоты начинают блестеть панели солнечной батареи. Потом половина иллюминатора становится сине-зеленоватого оттенка, но это отражение изнутри СА и преломление в трехслойном стекле. Земля закрыта сплошной облачностью. Облака розовеют – вот-вот покажется Солнце. Командир взял тубу с соком, пьет и показывает мне большой палец: здо́рово, мол. Приплыл Сергей. Спрашиваю, что ему снилось, не было ли «космических» снов. Он отвечает:

– Космических не было. Снилась какая-то чушь вроде соревнования: кто больше движений сделает ногами…

Выполняю эксперимент «Виток». Затем делаю записи о восприятии внекабинного пространства в первые часы полета. Приведу здесь фрагмент обработанной для научного отчета записи из полетного дневника о примерной схеме восприятия.

«В иллюминатор тянет посмотреть немедленно после выведения. Два вопроса, которые задаешь себе:

– Как это выглядит?

– Как я буду себя чувствовать при наблюдении?

Сначала фиксируются основные цвета: черный (космос), белый (облака), голубой (вода), золотой (блестящие на солнце элементы конструкции солнечной батареи).

Неприятных ощущений (тошноты, головокружения, слабости и т. п.) нет. Проверяешь себя, качая головой, вращая ею, отстегнув ремни, воспринимаешь невесомость телом. Неприятных ощущений нет.

Смотришь в иллюминатор, как только есть возможность оторваться от дел или разговора. На солнце, когда облачность, приходится надевать темные очки. Слепит довольно сильно. Когда появляются разрывы в облачности и появляется поверхность Земли, два основных впечатления:

– непривычное проективное изображение знакомых, казалось бы, контуров;

– незнакомая цветовая “карта” суши; особенно при сравнении с водной поверхностью – там различные оттенки голубого цвета, от синего до изумрудного, ясно указывают на глубину, и это очень похоже на карту.

Незнакомое восприятие пространства оказывается более интересным, чем цветовая гамма (возможно, это индивидуально, другого может больше поразить разнообразие цветов).

Пытаюсь “встроиться” в новое пространственное восприятие через объекты разных размеров: фрагменты континентов, горные массивы, крупные реки, острова крупные и мелкие. Все они видны достаточно ясно, но проективное искажение заметнее на крупных объектах, они притягивают к себе сильнее, им уделяется больше внимания. Незнакомая пока проекция заставляет сомневаться, правильно ли ты определяешь свое местоположение. Малые объекты (острова, озера) выглядят как с самолета и интересны меньше.

После трех-четырех наблюдений привыкаешь к новой “карте”. Особенно помогают безусловно опознаваемые объекты (“сапог” – Италия, Крым, Балхаш и др.). Сопоставление привычного изображения с предъявляемым в иллюминаторе делает новое восприятие более уверенным.

После этого начинается знакомство с цветом. Красное – это что: горы или пустыня, серо-бурое: пашня или лес? Когда знаешь, над какой частью суши летишь, сам себе предположительно отвечаешь на эти вопросы. Процесс самообучения идет довольно быстро.

Третья ступень обучения – восприятие размеров (остров, озеро). Идет соотнесение известных размеров (ширина “сапога” Италии и пролива, например)».

ЦУП организовал нам связь с домом. Прямо на телефон. Мама (удивляясь, что с домашнего телефона можно поговорить с космическим кораблем):

– Как ты себя чувствуешь? На три? На четыре?

– На шесть, – отвечаю.

А для дочки ничего особенного, как будто я из Звездного городка позвонил.

То, что мне удалось дойти до космоса, – чудо. Что такое чудо? Мне оно представляется как «туннельный эффект». В квантовой механике из уравнения Шредингера следует, что связанная частица может оказаться и в тех областях пространства, в которых потенциальная энергия превышает полную энергию частицы. Вероятность нахождения там частицы хотя и стремится быстро к нулю с увеличением расстояния вглубь такой области, но на всех конечных расстояниях все же отлична от нуля. Если эта область – малый участок, то для частицы существует вероятность пройти сквозь этот участок как по туннелю.

В макромире это должно было бы выглядеть (условно, конечно) так: вы отрабатываете теннисный удар по мячу, играя в стенку изо дня в день, и многие делают то же самое. Но однажды у кого-то мяч не возвращается отраженным ударом, а пролетает сквозь стенку.

У кого это произойдет? Наверное, ближе всего к правильному ответу Уэллс. Волевые усилия создают бифуркацию, так что возникает траектория жизни, которая и ведет к желаемому результату.

И снова короткое пояснение к дневниковой записи. Герберт Уэллс писал: «Чудо – это нечто противное законам природы, нечто вызванное огромным напряжением воли, без участия которой оно могло бы и не произойти» (из книги «Человек, который мог творить чудеса»). А воля, с моей точки зрения, – стремление, которое становится ясным из целенаправленных действий.

В космос я уходил с удостоверением обозревателя «Новой газеты». Наша дружба длится с первого ее номера (тогда еще «Новой ежедневной газеты») и не прерывалась даже в самые трудные для газеты и меня времена.

Накануне отъезда на Байконур я заскочил в редакцию попрощаться. Главред Дмитрий Андреевич Муратов взял бутылку водки с фирменной этикеткой «Новой газеты» и разбавил ее соком из подаренного мной космического тюбика. Выпили по рюмке, а полбутылки (что нехарактерно для русских мужиков) оставили, и она стояла на полке все время, пока я летал. В разговоре с Дмитрием я упомянул весьма поучительную историю о Тоёхиро Акияме. Когда я был в Японии, оказалось, что как космонавта его почти никто не помнит. Я был поражен, но мне объяснили: телекомпания, которую представлял Акияма, объявила о своих правах на отснятые в космосе кадры и не поделилась с коллегами. В японской журналистике развито чувство корпоративности, и такой шаг вызвал резкую реакцию – бойкот. Газеты, телевидение и радио фактически замолчали такое неординарное событие – полет в космос японского журналиста. Дмитрий Муратов задумался и сказал: «Мы так поступать не должны». Кстати, космический полет произвел на Акияму столь ошеломляющее впечатление, что он ушел из телекомпании, купил себе домик в глуши и занялся разведением цветов.

Затем Муратов вручил мне специально изготовленное журналистское удостоверение – с моей фотографией и логотипом нашего издания, на мягкой, гнущейся основе и на липучках, чтобы можно было прикрепить на полетный костюм. С ним на груди я и вплыл в космическую станцию. После этого «Новая газета» вышла с остроумной «шапкой», которую заметили даже в Кремле. Один из очень высоких чиновников позвонил оттуда Муратову и сказал: «Ну да, формулировка красивая. Поздравляю! Но не забудьте, что после того, как Батурин вернется, он будет всего только космонавтом». Дмитрий рассказал мне об этом, когда я вернулся в редакцию. Меня поразила разница в восприятии одного и того же факта. Я считал, что космонавт – это очень высоко. А чиновник: космонавт – «всего только»…

Готовимся к стыковке. Геннадий бреется, похваливая специальный безмыльный крем. Затем прихорашивается, причесывается, глядя в маленькое зеркальце, укрепленное на рукаве скафандра, уложенного вдоль корпуса БО. Открытие переходного люка и наш переход в станцию будут транслироваться в телевизионном сеансе на Землю.

Сближение со станцией проходило автоматически штатно. Примерно за две минуты до стыковки командиру показалось, что корабль подходит к станции не совсем точно (такое могло быть при затенении антенны станции). Геннадий подхватил управление и успешно выполнил стыковку вручную. Ощущение, будто поезд подошел к перрону Ленинградского вокзала: мягкий толчок и полная неподвижность. В иллюминатор вижу застывшие элементы конструкции станции на черном фоне.

Установили межбортовую связь. Приветствия и беспорядочный разговор с Талгатом Мусабаевым и Николаем Будариным. Они спрашивают, что готовить на ужин (до открытия переходного люка пройдет еще часа два; предварительно надо проверить герметичность стыка и выровнять давление между кораблем и станцией).

– Да все равно, лишь бы горяченького! – отвечаем мы (на корабле съели весь двухсуточный рацион – аппетит был отменный).

– Ну, вы скажите все же, чего хочется…

Мы заказали каждый свое.

Прилаживаю на куртку удостоверение «Новой газеты». Гена говорит мне, чтобы продвигался вперед к люку:

– Будешь заходить первым.

– Почему? – удивился я. – Ты, наверное, должен, как командир?

– Так сказал Талгат.

Понятно. Командир принимающей экспедиции на время пересменки становится командиром объединенного экипажа. Готовлю видеокамеру. Сергей открывает люк, а внутри на конусе фломастером нарисована птица и написано: «Соловей, заходи!» (надпись когда-то была адресована командиру прибывающего экипажа полковнику Анатолию Яковлевичу Соловьеву). Талгат кричит: «Подождите. Телевизионный репортаж начнется через три минуты…» Но для пятерых землян, нашедших друг друга «на узких перекрестках мирозданья» (В. Высоцкий), ждать совершенно невозможно. Сзади меня подтолкнули, чтобы плыл в модуль. Я как раз пристраивался к окуляру видеокамеры и от толчка получил чувствительный удар под глаз, посыпались искры – и это оказалось моим первым впечатлением от станции.

– Здорово, мужики, – говорю, – гостей принимаете?

Обнялся с Талгатом и Николаем, развернулся и успел отснять встречу.

– Ну, красота, – сказал Гена, оглядывая модуль, надо сказать, успешно превращенный в склад.

– Сейчас мы вам все расскажем и покажем, – отвечает Талгат.

Встреча была очень эмоциональной. Вопросы, разговоры, передача опыта. В основном говорили Талгат и Николай. Чувствовалось, как долго они пробыли одни, как им хотелось поговорить. Мы, прибывшие, были «вареными» и работали в основном «на прием». Талгат понимающе посмотрел на нас и скомандовал отбой.

Я знал и предупредил домашних, что по традиции после успешной стыковки домой к семьям прилетевших на станцию космонавтов приходят коллеги и друзья, приносят цветы, поздравляют и празднуют стыковку. В самом деле, если считать поводом для праздника успешный старт, а стыковка почему-то сорвется (все это опыт, традиция его учитывает, так бывало), то задание окажется невыполненным. Приезжали космонавты и к нам домой. После того, как моя семья прикоснулась к этому обычаю, я чуть больше стал космонавтом.

Когда на следующий день на станции проводилась пресс-конференция в сеансе радиосвязи, началась она для меня довольно неожиданно. «Юра, вся наша группа шлет тебе привет. И Ясен Николаевич Засурский тоже», – раздался в наушниках шлемофона знакомый голос. От неожиданности я остолбенел. В невесомости это выглядело так: пальцы правой ноги, которыми цеплялся за скобу под столом, чтобы фиксировать себя, выпрямились и я медленно начал выплывать из кадра, переворачиваясь и нарушая стройную композицию экипажа перед телекамерой. Но командир, дернув меня сзади за куртку, возвратил в исходное положение.

«Как Серега проник в ЦУП на связь со станцией “Мир”? И как ему дали время в короткий сеанс связи?» – удивился я. Впрочем, удивление было минутным. Когда я учился на факультете журналистики МГУ, Сергей Аполлонович Кирпичников в нашей группе отличался наибольшей журналистской проникаемостью.

Поддержка друзей была важна как никогда. После возвращения я прочитал маленькую заметку, написанную моим другом Михаилом Александровичем Федотовым, которая называлась: «Ему сказали: пошел, а он сказал: поехали…» Слово сказанное согревало в холодном космосе.

Когда заходил в станцию из корабля, в первую секунду было впечатление, что оказался в тренажере Звездного городка. Но только в первую секунду. А потом видишь, что это не тренажер, а живой дом. На Земле входишь в тренажер станции, открываешь панель – все кабели, провода как проложены, так и лежат. А на «Мире» в невесомости они колышутся. Из-за этого легкого постоянного движения всего, что не закреплено накрепко, кажется, что станция дышит. И те, кто здесь работает (люди, не склонные к мистике), относятся к станции как к живому существу. Ее лечат и учат, и она сама учится. Она будто почувствовала, что с ней хотят расстаться, и начала стараться. У нее свой характер, и к нему надо относиться с пониманием и уважением.

Поспешать надо медленно. Собираешься перебраться в другое место, проверь, что все карманы застегнуты. Я поторопился в базовый блок на сеанс связи и был наказан – через полчаса не обнаружил в кармане один из блокнотов с логотипом «Новой газеты». Утерянные вещи обычно потоком воздуха прибивает к вентиляторам. Там всегда можно обнаружить какие-нибудь мелочи: авторучка, винт, иногда даже небольшая укладка с оборудованием для какого-нибудь эксперимента. Тем не менее блокнота я так и не нашел. Хорошо еще, что записей в нем было мало.

Блокнотов у меня было достаточно. Три – от «Новой газеты» и именной блокнот с фирменной маркой фонда «ИНДЕМ»[18] – его подарил Георгий Александрович Сатаров.

На станции, как и на Земле, поел – убери за собой. Но надо не просто убрать, а минимизировать объем отходов. Поэтому поначалу плоскогубцы становятся таким же обычным столовым прибором, как ложка (кстати, инструменты висят так близко к столу, что достаточно протянуть руку). Берешь плоскогубцы и начинаешь сплющивать пустые консервные банки. Потом надоедает пользоваться таким нештатным инструментом и сминаешь их просто пальцами. Из полета возвращаются с хорошо тренированными руками. Талгат меня просто поразил. Металлические банки он сминал легко и непринужденно, словно они из бумаги. В первый же день устроил для нас курсы подготовки.

После напряженного дня наконец-то устроился спать. Забрался в спальный мешок и думаю: куда же меня занесло? И тонюсенькая стенка – в несколько миллиметров – отделяет тебя от пустоты, любой микрометеорит может прошить насквозь и эту стенку, и тебя. Как у Высоцкого: «На этих скоростях песчинка обретает силу пули». А скорость – 28 000 км/ч! На секунду стало страшно. А в следующую секунду я уже спал.

Сны в космосе обычные, но все же не похожи на земные. На Земле мне иногда снятся цветные сны, часто в тонах старинной фотографии. Но во время полета цвет и объем изменяются. Разница такая же, как между тем, что показывают по телевизору, и тем, что происходит в комнате, как будто 3D-изображение включают. Если в земных снах бывают нереальные переходы, даже если снятся вполне жизненные ситуации, то в космических снах, наоборот, все логично, взаимосвязано, как будто смотришь хороший фильм, уж точно не фильм абсурда.

Я расположился у входа в модуль «Природа», ближе к люку. Повесил свой компьютер на боковую панель, оборудовал спальное место… Мне видно, что Николай расположил свой спальный мешок на «потолке» (там светильники, читать лучше). Рядом раскрытый компьютер. Сзади двухрядная книжная полка – маленькая орбитальная библиотека. Неподалеку фонарик пристроен, вещи личные, пакетик с соком на скрепочке прикреплен… Когда к нему залетаешь, большое расстояние между полом и потолком съеживается, и складывается впечатление берлоги (ее так и называли – Колина берлога). Тем не менее там очень уютно.

И вот «висит» Николай в спальном мешке под условным потолком с книгой в руках и смеется.

– Что читаешь на ночь, Коля? – спрашиваю.

– Анекдоты. А это все уже прочитал, – он обводит рукой полку с придерживаемыми жгутами книгами, воткнутыми несколько небрежно, как в студенческом общежитии.

– Ну, прочти какой-нибудь анекдот.

– Встречаются два бомжа. Один другого спрашивает: «Ты где живешь?» – «Да нигде». – «Соседи, выходит…»

Из уст космонавта анекдот звучит с легкой самоиронией, учитывая, что, пока он его рассказывал, мы пролетели пару европейских стран. Но на самом деле космонавты – вовсе не бомжи. Они, скорее, надомники: где живут, там и работают, можно сказать, берут работу на дом. В самом деле, библиотека, спальник и рабочее место – все рядом. По канонам римского права орбитальная станция – настоящий Дом[19].

На пресс-конференции по интернету замечательный вопрос задала Валентина Черныш:

– Какой тип музыки ассоциируется у вас с полетом в космосе?

Ответил, не особенно раздумывая:

– Бах. Для фильма Тарковского «Солярис» музыка выбрана очень точно. Когда смотришь на проплывающую, медленно вращающуюся Землю – это, безусловно, Бах. На станции музыкальный выбор неплохой, и каждый слушает, что ему нравится.

Пресс-конференция прошла, и много дел уже переделали, а вопрос зацепил, не отпускал. Почему я так ответил? Почему – Бах? Может быть, это просто ассоциация первого порядка, то есть самая неглубокая?

Музыка и Космос. Два этих пространства имеют равные масштабы. Вопрос Валентины действительно хорош и стоит того, чтобы над ним поразмышлять.

Начал думать… и сообразил, что не очень хорошо помню, какую музыку нам крутили в предстартовый час, когда мы сидели в корабле в ожидании. Видимо, столь сильная сосредоточенность была на предстоящем. И даже наш разговор, наверное, шел лишь вторым планом. Музыка осталась на третьем плане и воспринималась, скорее всего, подсознанием. Все же те мелодии были пока еще земными. Но музыка была хорошая и напоминала о юности. Кажется, это был ансамбль Поля Мориа.

А здесь – Бах. Размышляя, свой ответ не опроверг и, кажется, понял почему.

Вопрос был о типе музыки.

Музыка – это язык. Или множественная совокупность языков разных типов. Космос и Земля – настолько богатые миры, что превосходят описательные возможности любого языка из этого множества, даже музыкального языка Баха. Каждый из них способен отразить лишь определенный взгляд на мир, как и каждый композитор не исчерпывает всей музыки.

Итак, космос можно сравнить с музыкой в целом, как с искусством, а произведения некоторых композиторов – в большей или меньшей степени угаданные впечатления от космоса и разные его проявления. Космос так же бесконечен, как и музыка.

Вот одно из космических проявлений: ориентация в безопорном пространстве. Восприятие «пола» и «потолка» при перелетах с вращениями из модуля в модуль схоже с кинематографическими эффектами – «наплывы», «вытеснение кадра». А они, в свою очередь, ассоциируются у меня с музыкой Стравинского, точнее, с теми его произведениями, где музыкальные фрагменты идут не «стык в стык» один за другим, а «наплывают», перетекают из одного в другой, рождая новые. Например, «История солдата» или «Свадебка». Еще лучший пример – «Поцелуй феи». Музыкальный аналог суперпозиции состояний в квантовой механике.

Между прочим, Стравинский признался как-то, что в закоулках его композиторского сознания звучали мотивы Баха. Вот и снова Бах, все замыкается на нем!

Станция – самостоятельный мир. Как Бог сотворил нашу «большую Землю», так другие боги – инженеры и ученые – создали это маленькое подобие планеты. В начальной школе мы изучали круговорот воды в природе. На станции свой круговорот: конденсат собирают, очищают, а потом ты растворяешь в нем пакетик борща. Этот искусственный мир кажется таким же живым, как природный. В то же время он очень земной. Бывает, заходишь к знакомому в самую обыкновенную мастерскую, видишь там инструменты, провода, приборы… Иногда человек остается там ночевать и потому хранит в мастерской электроплитку, чайник, будильник. Тут же на стене висит картинка или фотография, и сразу возникает какая-то жизнь, какая-то неповторимая атмосфера.

На станции то же самое. В базовом блоке рядом со столом висит большая связка инструментов, а ближе к потолку кто-то прикрепил рисунок. Рядом зеркальце, расческа, письмо…

В отличие от тренажера на станции очень заметны следы жизни всех предыдущих экипажей – это дом, в котором жили. Все аккуратно, все на своем месте, но так все приспособлено, обжито…

В подготовке к первому полету (на орбитальный комплекс «Мир») программа проведения научных экспериментов занимала в моем графике значительное место, поскольку в соответствии с моей функциональной ролью (космонавт-исследователь) для меня планировалось довольно большое количество экспериментов. Естественно, среди них были те, которые нравились больше, были и те, что оставляли меня равнодушным: надо – сделаю, не более того.

Сегодня задним числом можно признать, что «Плазменный кристалл» поначалу относился именно ко второй категории. Сомнения вызывало даже само название. Мои физические представления о плазме и о кристаллах никак не объединялись в одно понятие. Я узнал, что будут изучаться плазменно-пылевые структуры в условиях микрогравитации, формирование трехмерного неискаженного кристалла из частиц при заряде их УФ-излучением Солнца через кварцевый иллюминатор базового блока; исследоваться структуры из макрочастиц вольфрама и боросиликатного стекла, заряженные в положительном столбе тлеющего разряда с неоновой газоразрядной лампой, и все это необходимо было снять на видео.

Эксперименты по плазменному кристаллу «ПК-2» начались на следующий день после прибытия космонавтов на станцию «Мир». Мы с Сергеем Авдеевым провели три длительные (по два часа каждый) сессии исследований. Из Центра управления полетами за экспериментом вели наблюдение С. Ф. Савин и Т. Н. Ростопиров. Плазма создавалась в газоразрядной стеклянной трубке диаметром 36 мм с тремя электродами (катод, анод, сетка). Пылевые частицы размещались в пространстве между катодом и сеткой, находившейся под «плавающим» потенциалом.

Проведение эксперимента на «Мире» запомнилось двумя забавными ситуациями. При подготовке к нему на борту нас поставила в тупик одна позиция инструкции: «Расположить газоразрядную лампу каким-то (уж не помню точно каким) концом вверх…» Мы с Сергеем Авдеевым даже на мгновение задумались: «Где же тут, в невесомости, верх?..» Потом решили не обращать внимания на парадоксальную строчку и продолжали подготовку к проведению эксперимента. Вот наступило время, когда по ходу эксперимента должно было наблюдаться некое поведение заряженных частиц, которые мы приготовились зафиксировать на видеопленку. Но снимать было нечего: частицы никак не хотели ничего нам демонстрировать. «Почему?» – задались мы вопросом. Тогда Сергей и говорит: «Может, потрясем?..» Мы рассмеялись, вспомнив старый анекдот: «…Чего тут думать – трясти надо!»

Тем не менее кое-какие результаты, по утверждению ученых, все же были.

Коля Бударин любит вести любительскую радиосвязь с Землей.

Повторяет наш позывной – RØMIR.

Сижу у иллюминатора «Природы» и веду наблюдения.

Выходит на связь коротковолновик из Усть-Каменогорска:

– Ну как новенькие, – спрашивает, – пообвыклись?

– Да, – отвечает Коля, – нормально все. – А как там у вас?..

– А у нас по-прежнему хреново… – сообщил собеседник, – и мы вышли из зоны радиовидимости.

Как ни удивительно, но любой радиолюбитель может напрямую связаться со станцией, когда она пролетает над ним, точнее, в пределах радиовидимости. Для этого необходимо несложное оборудование, работающее в радиолюбительском диапазоне двухметровых волн. Когда-то радиолюбительскую связь решили устроить на орбитальном комплексе «Мир» в рамках программы психологической поддержки экипажа. Затем она перешла и на МКС. Коротковолновики (историческое название; сегодня любители ведут связь и в иных диапазонах) всего мира считают весьма полезным для своей биографии радиолюбителя сеанс связи с космической станцией. У радиолюбителей принято обмениваться специальными QSL-карточками (QSL – одно из принятых кодовых слов, означающее «подтверждаю прием») со своими позывными для подтверждения связи. Была радиолюбительская аппаратура и на шаттлах. Позывной орбитального комплекса «Мир» был RØMIR, а МКС – RSOISS. Если на «Мире» радиолюбительская связь была очень нужной космонавтам – и для связи по работе, и для того, чтобы не чувствовать себя оторванным от Земли, то на МКС она больше нужна тем, кто на Земле, особенно школьникам и студентам. Большой энтузиаст радиолюбительской связи с космосом – инженер РКК «Энергии», главный специалист отдела технической подготовки космонавтов Сергей Николаевич Самбуров, между прочим, правнук К. Э. Циолковского. Именно благодаря ему и удалось в свое время установить аппаратуру для радиолюбительской связи на «Мире».

Письма близких. Сейчас можно, конечно, переписываться по электронной почте, но она обычных писем не вытеснит. Письма там читают по-особому. Их сразу не открывают – прячут, откладывают. И потом в конце дня наедине с письмом читают, перечитывают. На «Мире» было удобнее, там модули располагались как лепестки цветка, можно было улететь в дальний конец, и никто тебя не трогал, а МКС вся как один коридор – не уединишься.

Отдельная история – привезти письма оттуда. Нужно не забыть положить их в скафандр, потому что если положишь с остальными вещами, то пока их разберут, потом повезут из казахской степи с растаможкой в Королёв на предприятие, к родным они попадут только недели через две. Поэтому надо убрать их к себе и потом проследить, чтобы не пропали.

Посмотрел в иллюминатор и увидел «гравюру» Эшера «Водовороты». Успел сфотографировать. Явление, которое так хочется увидеть в стране, – возникновение порядка из хаоса. Многие социально-экономические явления подчиняются тем же закономерностям, что и процессы турбулентности, описываемые методами неравновесной статистической физики. Пока увидел только модель космического масштаба. По всей видимости, здесь нелинейные взаимодействия привели к возникновению парного вихря на границе между двумя слоями или потоками воздуха, перемещающимися с разными скоростями. Если бы в жизни все было так же правильно, как в физике! Из вихрей бы возник мир стойких равновесий.

В полетном дневнике приведена неточная цитата из М. Волошина:

Российский поэт предельно точно сформулировал одно из положений синергетики (неравновесной термодинамики): хаос рождает порядок – сформулировал тогда, когда будущий ее создатель Илья Пригожин в шестилетнем возрасте эмигрировал вместе с родителями из Советской России и задолго до получения Нобелевской премии.

Станция – живая. И предметы в ней оживают. Индикатор невесомости – небольшая мягкая игрушка на резиночке. На Земле она неподвижно лежит на столе. Помню, как Талгат перед стартом непочтительно стукнул ее о свой лоб, «проверил на функциональность и безопасность», как он сказал.

А здесь я увидел ее вновь. Она плавает рядом с тобой, поворачивается, и возникает ощущение, что она слушает, что она – живая. Николай бережно играл с ней (а она летала вокруг его руки), нежно приговаривая:

– Ну, что – пора нам домой собираться. Нас уже дома заждались.

Примерно за час до закрытия переходного люка Талгат пошел умываться. Он отдохнул всего час-полтора. «Отбой», который был положен нам по «форме 24», мы не использовали. Талгат с Николаем продолжали загружать корабль, а я делал до последней минуты эксперимент «Линза», ну и пользовался случаем – безотрывно смотрел на Землю из иллюминатора. Талгат после того, как отдохнул, умылся и, собираясь причесываться, сказал: «Что-то нигде моей металлической расчески нет. Найдите-ка мне расческу». Кто-то, кажется, Гена, дал ему мягкую щетку. Но он отказался и приказал: «Найдите мне металлическую расческу!» Я взял ее в штатном комплекте индивидуальных гигиенических принадлежностей «Комфорт-2» и принес ему. Он причесался и засунул расческу в карман. «А у тебя-то есть металлическая расческа?» – спросил у меня. «А мне зачем? Если что – просто ладонью приглажу, и все». Я перед полетом очень коротко подстригся. – «Возьми все же металлическую расческу и положи в бортдокументацию в спускаемом аппарате!» – строго приказал он мне. Хоть мне расческа и не нужна была, но командир сказал – и я пошел искать вторую. Командира перед посадкой раздражать не стоит. Он должен быть в самой хорошей форме. Нашел и себе металлическую расческу, честно заложил ее в бортдокументацию, как было приказано.

Коля надел скафандр, занял свое место. Потом надел его и я, потеряв при этом часы. Вернулся в СА, сел на свое место и стал подсоединять кислородный шланг. А он не подсоединяется. Я попробовал и так, и эдак… Неужели, думаю, так ослаб, что теперь уже не хватает сил соединить разъем? Коля тоже попробовал – не получилось. «Да плюнь, – говорит, – сейчас придет Талгат и начнем сеанс связи, а потом сделаем».

Сеанс связи прошел, мы закрыли переходный люк. Талгат попробовал подсоединить шланг – не получилось. Он отстегнулся, встал на колени. Командиру удобнее всего было это сделать, у него хоть место есть, чтобы разогнуться. Посмотрел – и стал выражаться всякими словами в разных падежах, довольно крепко. Металлический зубец на разъеме оказался просто согнут. В какой момент он был согнут – трудно сказать. Последним в этом кресле сидел американский астронавт Эндрю Томас на перестыковке. Как получилось, что металл погнули – непонятно, но, чтобы подвести кислород, теперь нужно было разогнуть зубец. А чем разогнуть? Инструмента нет, на станции остался. Талгат говорит: «Давай что-нибудь металлическое!» Ну а что в спускаемом аппарате из постороннего может быть металлическое? Не от пульта же отрывать. Я говорю: «Талгат, а расческа?» – «Да кто ее знает, где она, – отвечает. – Я ее где-то в бытовом отсеке при одевании скафандра потерял». Тогда я достаю ту самую расческу, которую взял по настоянию Талгата. Аккуратненько она пристроена в бортдокументации. С ее помощью зубец отогнули и подключили кислород, хотя расческу сломали.

И вот что непонятно. Вопрос. Очень большой вопрос. Более чем за час до закрытия переходного люка командир неизвестно почему потребовал металлическую расческу. Потом продублировал, вынудив и меня взять ее с собой, хотя мне и причесывать-то нечего. Кто его заставил? Или что заставило?

Проблем при возвращении было много. Например, часы на пульте у нас не работали. Когда ребята после перестыковки их выключали, там искрило, коротило и вышибало некоторые цепи системы управления бортовым комплексом. Не горели некоторые индикаторы, мы опасались, что если и параметров спуска не будет, то тогда – конец, поэтому часы вообще отключили. Вместо них Талгат взял в корабль обычный бытовой будильник примерно 7 × 7 × 3 см, который кто-то из американцев привез на станцию, чтобы будил по утрам. Хозяйки используют такие на кухне. На нем цифры большие, хотя и на жидких кристаллах. Видно их все же не очень хорошо, зависит от того, как свет падает. С этим «кухонным» будильником мы и спускались. Во время спуска часы очень нужны, у каждого из нас были наручные, но разве в темноте мелкие циферки разглядишь? Да и не выставишь их с точностью до секунды. А каждая секунда – это километры недолета или перелета.

Жарко было. Солнце било в мой правый иллюминатор, и казалось, физически ощущалось, как растет температура, зато вид – фантастический. На черном фоне космоса ослепительно золотые, сверкающие батареи. Видимые элементы конструкции станции тоже очень светлые.

Установили межбортовую связь. Сергей Авдеев со станции спрашивает:

– Талгат, а где плоскогубцы найти?

Талгат немедленно отвечает:

– За пять минут до закрытия переходного люка они плавали в районе медицинского шкафа. А где сейчас – не знаю.

Талгат – большой аккуратист. Его раздражает любой непорядок. В другое время он за плавающие пассатижи сделал бы выговор. Но раз уж сдал полномочия командира, промолчал. Мол, теперь вы хозяева – живите по своим правилам.

Расстыковались. Но вдруг приборы показывают резкий рост углекислого газа. Это страшно. Талгат приказал не двигаться и не разговаривать. Мы замерли и лишь кончиками пальцев подбрасывали укладки с возвращаемым оборудованием, чтобы они, двигаясь в невесомости, гоняли воздух. Вскоре концентрация углекислого газа начала снижаться. Мы предположили, что одна из укладок закрыла газоанализатор и около него скопился углекислый газ. Ну и немудрено: объем спускаемого аппарата и так мал, а мы еще как «челноки» из-за границы возвращаемся. Помимо того, что уложено по правилам, некоторые укладки прямо на нас «едут».

Отошли от станции. Талгат спрашивает:

– Юра, посмотри в свой иллюминатор. Станцию видишь?

– Нет, не вижу.

– Это и хорошо. Сейчас лучше от нее подальше держаться.

Да уж! Я вспомнил рассказ Саши Сереброва о столкновении со станцией после расстыковки.

По расписанию я отвечаю за связь. Сеансы связи до этого проходили нормально, проблем не было. Ни на выведении, ни в первые сеансы при посадке. Но в самый ответственный момент связь не устанавливается. Включил резервные передатчик и приемник. Попробовал все, что можно, – связи нет. Минут 7–8 из 15 минут сеанса связи не было. Талгат и Николай набрали все необходимые команды с пульта. Естественно, немножко запоздав, потому что ожидалось, что это будет сделано по командной радиолинии с Земли. Ну и, конечно, в некоторой спешке.

Наконец связь установилась, и Владимир Алексеевич Соловьев, летчик-космонавт СССР, руководитель полетами из ЦУПа, сказал: «Ребята, все нормально. Что случилось – расскажем потом, а сейчас докладывайте, что сделали». Талгат доложил. Соловьев говорит: «Давай отбой динамических режимов». Талгат выдал команду ОДР. Уставки на спуск нам заново заложили с Земли. Успели. Хотя, конечно, такое осложнение в самый ответственный момент неприятно. Мы даже уже настраивались на то, что будем приземляться в незапланированном районе. «Главное, чтоб не в океан, – сказал Талгат. – Не выберемся…» Потом выяснилось, Щелковский наземно-измерительный пункт отключили от электросети за неуплату (такое время было!).

На спуске (признаюсь в нарушении правил) я снимал на камеру иллюминатор и кабину. В иллюминаторе вижу: голубой свет, и вдруг спереди, то есть с левого края иллюминатора наплывает Земля («верх», «низ», «лево», «право» применяю относительно себя – так, как это выглядит на тренажере для оператора, находящегося в правом кресле и глядящего в правый иллюминатор). Облаков нет. Ясно видно море, затем поменьше – озера. Земля – красноватого цвета. На фоне Земли начинают проскакивать искры, оставляя за собой следы, треки. Постепенно иллюминатор заполняется сверху вниз желтым цветом. Понятно: пламя, плазма. На желтом фоне искры становятся заметнее. Желтизна густеет и темной полосой сверху закрывает часть иллюминатора, а треки искр бледнеют и постепенно сливаются в белую полосу с отдельными самостоятельными траекториями по краям. Фон превращается в кирпично-коричневый. Наплывая и накладываясь друг на друга, кирпичные, желтые и белые полосы циклично сменяются. Проскакивают снопы искр – то узкими трубками, то широким веером. Потом их становится все меньше, и снова иллюминатор «занавешивается» желтым. Все это не больше минуты. Впрочем, время кажется очень растянутым, не «спрессованным». Такой объем световых впечатлений за минуту может быть только в цветомузыке. А эта картина посильнее Скрябина будет.

По ободку иллюминатора, главным образом в правой его части, – белая «окантовка». Картина вновь повторяется, но на этот раз искры поменьше. Верхняя половина иллюминатора коричневая, нижняя – по-прежнему желтая. Поток искр снова густеет. Коричневый оттенок переходит в красный, затем становится вишневым. Постепенно цвета поплыли по иллюминатору вниз. Теперь верх темно-вишневый, середина красная, низ еще светлее, алеет. Справа налево белый цвет плавно, неправильной кривой наползает на иллюминатор. Вот тут-то я и понял, что такое «довести до белого каления»! Искры продолжают проноситься, пересекая иллюминатор косой чертой. Белый цвет съеживается и уходит направо до обвода иллюминатора. Теперь белыми становятся уже сами искры, причем их все больше. Вновь справа налево и чуть снизу неровной линией наплывает белый цвет. А в правом верхнем секторе появляется темно-вишневый. Теперь иллюминатор становится горизонтально-полосатым, как флаг. Или как пирог: сверху вишневый слой, ниже – красный, вишневый, опять красный, а снизу – ослепительно белый. Треки искр подчеркивают скорость. Наверное, то, что я описывал, длилось в течение еще одной минуты. Хотя восприятие времени, конечно, очень сложно сейчас вспомнить точно.

Стекло иллюминатора обгорает и чернеет на глазах. Теперь полосы неровные. И раньше были неровными, но теперь они располагаются вертикально. Слева – черная, середина – темно-красная, справа – слепяще-белая. Черный цвет начинает доминировать, и сквозь него видны светлые точки – как в космосе звездочки – видно, нагар отлетает. Красного меньше, а справа – белый профиль: «лоб», «нос», «губы» и «мимика» – все движется. Белые точки уже не только на черном, но и на красном фоне. Белый ободок наползает на красное – как будто свет пробивается сквозь край занавески.

По грубой оценке – еще минута прошла. На черном мокром асфальте – красный кленовый лист, а на нем еще один – белый, хотя белых листьев не бывает, наверное. Красный цвет становится тусклым и постепенно гаснет. И белый тоже спрятался. Иллюминатор чернеет, потом становится серым и выглядит как скомканная газета, сгоревшая в костре. Впечатление усиливается вспыхивающими красными пятнышками – тлеющими угольками. Три лепесточка кленового листа стали поменьше. С какой фантазией художник его рисовал! Белый лист с красными краями. Уголек по-прежнему тлеет. Наконец их осталось всего три, в ряд выстроились.

Иллюминатор темно-серый. Довольно долго (относительно, конечно): минута цветного, потом минута серого иллюминатора. Долго ничего не меняется, пока иллюминатор серый. По стеклу пробегают светлые блики. В центре разгорается еще один уголек и тут же гаснет. И снова – два красных пятна, как два глаза раскосых. Внизу справа появляется свет, как будто приоткрыли занавеску. Свет по ободку, по всему ободку. Трясет и бросает. Красный цвет снова отвоевывает себе часть круглого пятна иллюминатора. Еще минуты полторы – и в центре черно-серо-голубоватого с красными каплями иллюминатора появляется большая светлая запятая, которая быстро вырастает в месяц или полумесяц. «Красные глаза» продолжают смотреть куда-то мне за спину. Трясет. С нижнего обвода иллюминатора все светлее и светлее. Это явно дневной свет, не «белое каление». Самые заметные фигуры в раме иллюминатора – «запятая» и «красные глаза». «Запятая» то превращается в «полумесяц», то снова становится «запятой». Пробивается свет из-под «занавески».

Прошло еще минуты две. Вдруг одно из серых пятен начинает двигаться. И я понимаю, что это – отражение рукава скафандра Николая. Видно, как он работает с пультом. Вот задвигались и другие серые фрагменты «сгоревшей газеты» – это уже Талгат. Конечно… Конечно же, стекло гермошлема приглушило восприятие, и я не сразу понял, в чем дело. Вот и «месяц» превращается в отражение левого иллюминатора. Очень ясно его видно. В него (так же как и у меня) пробивается свет из-за «занавески». Отсюда и этот «месяц», точнее – «полумесяц». «Красные глаза» продолжают пялиться, плюс еще какое-то красное пятно появилось. Все это не более двух минут. Снова потряхивает. Свет из-под «занавески» моего иллюминатора становится все ярче. «Красные глаза» слились в продолговатое пятно. И внезапно голубой, ярко-голубой свет – сброс лобовой теплозащиты. Этот голубой цвет не так выглядит, как вода из космоса. Очевидно, что это уже земное небо с нашей привычной стороны. Когда бросает, даже можно мельком увидеть Землю. «И увидел я прежнее небо и прежнюю Землю…» Такая цветовая симфония.

Спускаемый аппарат висит под огромным парашютом. Установили связь с поисковым вертолетом. Талгат: «Дайте нашу высоту». Пилот вертолета: «Пока не можем. Мы на 300 метрах. Когда пройдете эту отметку, сообщим».

Подтягивать ремни и готовиться к приземлению с укладками на животе, на руках и даже на гермошлеме – работа еще та.

Приземление произошло 25 августа 1998 г. в 8.25 декретного московского времени в 145 км юго-восточнее города Жезказган. Отклонение от расчетной точки составило всего 13 км.

Грохнулись мы довольно прилично. Тут-то я по-настоящему понял, что такое ложемент и почему каждую его ложбинку буквально «вылизывают» на заводе, чтобы он идеально повторял линию тела. Спасибо тем, кто это делает. Спасибо «Звезде». Ослабил ремни, стал шевелить руками, ногами, шеей – не чувствую ли где боли. Нет, все в порядке.

«Как мы сели, мужики? Вы же там у иллюминатора, посмотрите!» – Талгат к нам с Колей обращается. Чуть приподнялся, вижу в иллюминаторе степь и небо, разделены горизонтальной линией, причем прямой (в космосе линия горизонта закруглена). «На донышко сели», – говорю. К СА уже подбежали ребята из поисково-спасательной службы, кто-то стучит в иллюминатор, что-то спрашивает. Слов не разбираю, но смысл понятен: «Как вы?» Показываю большой палец. Сверху уже слышно звяканье о железо – открывают люк. Вот он открыт, и – волна свежего воздуха. Невыразимо приятное ощущение – свежий воздух, наполненный запахом трав! Для нас это был запах Земли.

Талгат выходит первым, вот он уже наверху в проеме люка. Пытаюсь вылезти из ложемента – и не могу. Первое «столкновение» с силой тяжести. К хорошему, к невесомости, привыкаешь быстро. Соответственно, также быстро отвыкаешь от гравитации. Теперь я понимаю, что эта сила могла бы остановить и Александра Македонского. Имею в виду афоризм Франца Кафки: «Можно допустить, что Александр Великий, несмотря на военные успехи своей молодости, несмотря на отличное войско, которое он создал, несмотря на устремленные изменить мир силы, которые он в себе чувствовал, остановился бы у Геллеспонта и никогда не переступил бы его, причем не от страха, не от нерешительности, не из-за слабой воли, а из-за земной тяжести».

Выжимаю себя из ложемента, как на брусьях. Дальше пошло легче. Еще несколько секунд, и мне помогают съехать по брезенту от люка вниз, на землю.

Первые шаги по Земле. Ощущение – будто изрядно хватанул чистого спирта. Голова ясная, а ноги не очень слушаются. Твердо знаешь, куда тебе надо дойти, уверен, что дойдешь, но понимаешь, что совсем не так элегантно, как хотелось бы. Неправильно рассчитываешь усилие, которое надо сделать, чтобы поднять ногу и шагнуть. Приходится рассчитывать, а раньше на Земле об этом даже не думали.

Сидим в креслах, вокруг много знакомых лиц. Приветствия, поздравления. Четвертый эмоциональный пик. Первый был на трапе перед ракетой, второй – первые минуты в невесомости, третий – встреча на станции.

Вдруг замечаю Сашеньку, дочку. Значит, Юрий Николаевич Глазков взял ее на посадку. Вот это сюрприз! Она выбирается из-за спин фотокорреспондентов и телеоператоров (да и сама с фотоаппаратом), внезапно подбегает ко мне и, к ужасу врачей, целует. И, видимо, испугавшись криков: «Нельзя, нельзя», – сразу же возвращается в толпу журналистов. Те выталкивают ее обратно с возгласами: «Еще раз!» Они, похоже, не успели сфотографировать. Но Саша, кажется, не желает входить в конфликт с космической медициной. А я не прочь если не остановить, то хотя бы повторить мгновение. «Саша, – говорю, – тебя же пресса просит!» И я вознагражден: поцелуй повторяется еще раз.

Кто-то дал каждому из нас по маленькой желтой дыне колхознице и крупному красному яблоку. Талгат (он сидит слева от меня, в центре, как и положено командиру экипажа) тут же начинает жонглировать ими. И у него получается. Молодчина! Первая мысль: «Повторить!» Вторая мысль, сопряженная с воспоминанием о первых шагах: «Нет, не буду, особенно перед объективами».

Затем палатка. С нас снимают скафандры. Прилетел, сидишь ошарашенный, а с тебя растаскивают все, что плохо лежит, на сувениры – перчатки, часы, другие мелочи.

Меня переодевают, измеряют пульс и давление. «Ну и жара, – говорит женщина-врач, – 32 градуса». «Как прохладно и комфортно», – думаю. Вот кто-то протягивает фотографию, первый автограф. Немного побаиваясь, расписываюсь. Побаиваюсь, потому что не знаю, как это получится при перестройке координации движений. Удивительно, но подпись твердая, четкая, такая же, как до полета. Выходим из палатки, ноги уже идут хорошо – организм вспоминает быстро. Но, когда взбираюсь по ступенькам в машину, а через несколько минут – в вертолет, снова приходится напрягать мышцы сильнее, чем ожидаешь.

Затем часовой перелет в аэропорт «Жезказган», где наш экипаж – Талгата Мусабаева, Николая Бударина и меня – уже ждал Президент Республики Казахстан Нурсултан Абишевич Назарбаев.

Впереди довольно большая группа людей, стоящих незамкнутым эллипсом, в одном из фокусов которого – Назарбаев. Нас ведут к нему. «Ведут» в буквальном смысле – два врача держат меня под локти. «Ребята, что же вы меня как арестованного сопровождаете? Я справлюсь», – говорю. Послушались. Только один пальчиком под локоток страхует.

Это была высокая честь – нас встречал Президент! Нурсултан Абишевич тепло поздоровался с нами и поздравил с возвращением на родную Землю. Девушки-казашки поднесли нам хлеб-соль, баурсаки, дети вручили цветы, по традиции на космонавтов надели национальные халаты, шитые золотом чапаны. Вместе с Президентом Казахстана нас усадили в кресла под легким шатром. Командир Талгат Мусабаев рассказывает Президенту, что в его личной полетной укладке находятся побывавшие в космосе Государственный флаг Республики Казахстан, капсула с байконурской землей, а также книги Нурсултана Абишевича «Казахстано-российские отношения» и Послание Президента «Казахстан-2030». И в этот момент, пока сопровождающие Президента лица и встречающие космонавтов российские специалисты пристраивались поближе к Президенту для памятной фотографии, я достал из кармана приготовленную книжку и попросил у Нурсултана Абишевича автограф. Всеобщее изумление моей предусмотрительностью.

А объяснялось все просто. Улетая в звездную даль, космонавт оставляет врачу экипажа вещи одновременно прозаические и символические: комплект белья, кроссовки и комбинезон, в которые он переоденется после возвращения на Землю. Произойдет это прямо на месте приземления, в казахской степи. Символика – в уверенности, что возвращение состоится. Я добавил к вещам книжку Назарбаева «Без правых и левых. Страницы автобиографии, размышления, позиция…», изданную за семь лет до того – в 1991 г., как раз тогда, когда он и заинтересовал меня как политик.

Нурсултан Абишевич, удивленный не меньше других, берет у меня из рук книгу и пишет: «Дорогому Юрию Михайловичу с добрыми пожеланиями в день возвращения из Космоса. Джезказган, 25. VIII.1998 г. Н. Назарбаев».

Этот ценнейший автограф уже много лет находится рядом с моим рабочим столом.

Президент Назарбаев встретил нас очень тепло. После беседы под открытым небом прошли в здание аэропорта. Там в одном из залов был накрыт стол. Нурсултан Абишевич приказал налить всем, космонавтам в первую очередь, по полному фужеру коньяку и произнес тост. Под суровыми взглядами медиков мы выпили. Талгат – до дна, я – немного, рисковать не хочу. Минут через 30 пошли к самолету. Шагается уже почти нормально. Я осмелел и повернул к выходу (поворот на 90°). Повернул резковато, как обычно на Земле. Меня тут же занесло. Так что надо аккуратнее, без бравады.

Официальная встреча Президента с космонавтами по протоколу завершилась. Президент Назарбаев проводил нас до самолета, что было явным нарушением протокольных норм, но ясно выражало его отношение к космонавтам, президенты редко так поступают. У самолета ЦПК началось прощание, пожелания доброго пути, успехов… И тут заместитель начальника Центра генерал-майор Глазков неожиданно предложил Назарбаеву подняться на борт самолета, на котором на Байконур и с места посадки летают космонавты. Это уже далеко выходило за границы правил. Но Назарбаев немедленно стал подниматься по трапу в самолет, где в салоне уже сидели готовые к отлету в Москву на аэродром «Чкаловский» генеральный директор Российского космического агентства Коптев, заместитель генерального конструктора Зеленщиков, несколько генералов.

– Ну а где?.. – начал было Нурсултан Абишевич…

Глазков стал отдавать нужные распоряжения, но казахский журналист Геннадий Кононов опередил всех и немедленно достал из сумки две бутылки казахского коньяка «Женис», что в переводе означает «Победа», и алма-атинские яблоки.

– Эх, тут хрустальные рюмки бы нужны, – посетовал генерал Глазков, но у нас, извините, такая посуда не водится.

– Но стаканы-то найдутся? – спросил Президент.

Пластмассовых стаканчиков оказалось достаточно, и они мгновенно чудесным образом наполнились ароматным напитком.

– Ребята! – обратился к экипажу Президент. – Знаю, что после космического полета вам трудновато стоять, хотя земля тут родная, казахстанская. Вы садитесь, а я стоя выпью за ваше возвращение. Здоровья вам и всего наилучшего!

Затем Нурсултан Абишевич попросил фломастер и написал на панели над столом: «Счастливого возвращения на родную Землю всем космонавтам! В день возвращения 25-й экспедиции, г. Джезказган, 25.08.1998 г.». И расписался: Н. Назарбаев.

Мы пошутили, что теперь знаем, как найти деньги на станцию «Мир»: продать панель на аукционе «Сотби». «ЦПК такими раритетами не торгует», – заметил на это Глазков.

Через десять минут самолет взял курс на Москву, а несколько ошарашенные небывалым происшествием космические начальники только и смогли, что покачать головой, мол, не верится, и выпили за Нурсултана Абишевича.

Экипаж расположили в каютах, напоминающих купе спального вагона. Надо лежать. Все заходят, что-то рассказывают, спрашивают, ответы особенно не слушают. Все одновременно, и всех хочется видеть.

Как много вместили эти сутки. Начинались они в космосе, на станции. Еще 23 часа назад или около того мы были вместе с Геной и Сережей. И вот они бесконечно далеко, накручивают витки вокруг Земли, а мы уже здесь, среди родных, друзей, коллег.

Расстыковка, полет в космическом корабле, спуск и посадка. Джезказган, самолет, аэродром «Чкаловский». Сколько раз я улетал отсюда и возвращался, но переживания такой встречи, как была у нас, – уникальны. Море людей, руки, цветы. Талгат бодро побежал вниз, опередив нас. Ноги уже привыкли к гравитации, думать о том, как их переставлять, не надо.

Сразу после выхода из капсулы космонавтов окружают люди, снимают скафандр, крепят датчики, мерят давление, просят автографы. В этой суете не возникает особых мыслей. Помню, только после самолета и встречи в аэропорту, когда мы ехали в автобусе от аэродрома к Звездному городку, я подумал, что едем по очень красивой лесной дороге. Тогда был конец августа, и на деревьях начали появляться первые желтые листочки, и когда веточки деревьев касались стекла автобуса, я размышлял, как же они красивы. А так ведь обычно, наскоро закинув в себя завтрак и кофе, еще толком не проснувшись, мы выбегаем из домов, думая, не наступить бы в лужу и не попасть бы в пробку, не опоздать. Пожалуй, это и была моя первая отдельная мысль, не связанная со всей процедурой приземления. А следующей моей мыслью стало, как поздравить дочь с наступающим завтра днем рождения.

Сколько знакомых лиц. И не только из Звездного. Протискиваемся сквозь крепкие объятия, врачи отбивают нас от встречающих все с тем же боевым кличем: «Нельзя, нельзя!» Автобус медленно движется к Звездному городку. Дорога знакома до каждого изгиба. Моросит дождь, небо серое. Но как красив лес!

Профилакторий. На ступеньках встречаю Диму Муратова, обнимаю его. Вид у него немного ошарашенный. Впрочем, у меня, наверное, такой же. Вот и моя 14-я комната. Неужели она могла вместить столько людей? Они меня разворачивают, обнимают. По очень сложной траектории пробираюсь среди них и чувствую, что меня качает. Пришлось даже ухватиться за косяк. Вестибулярка есть вестибулярка… Мама… – «Ну, слава Богу, все это закончилось», – говорит она.

Мама выложила свое фирменное блюдо – пирожки с картошкой (они были еще теплые), поставила тарелки на стол. Тут же кто-то из ребят принес коньяк. В номер постоянно заходили космонавты, выпивали по рюмочке за здоровье возвратившегося экипажа, закусывали пирожками. Правда, нам пирожков не досталось – пока нельзя.

Врачи постепенно, не силой, но убеждением, – выпроваживают гостей. Напряжение понемногу спадает, и чувствую – насколько сильно устал. И вот наконец остаюсь один. Почему-то хочется в бассейн.

Гостей пригласили в кафе, где обычно отмечают возвращение космонавтов. Мама потом вспоминала, что народу было много, на столиках – угощение. Собравшиеся уже некоторое время праздновали свершившееся событие, тост следовал за тостом. Близко от себя мама увидела французских космонавтов Жан-Пьера Эньере и Клоди Андре-Деэ и сказала, обращаясь к ним, что их родители, несомненно, гордятся, что дети выбрали такую героическую профессию, и передала им привет, и даже сказала пару фраз по-французски. Они подошли к ней поближе и поблагодарили. Не успела мама расслабиться после встряски со встречей, как генералы Климук и Глазков попросили ее сказать тост. Мама абсолютно не готова была к этому, все еще тревожилась, но ее просили два генерала, а для жены военного такая просьба – более чем приказ. Мама сказала примерно следующее: «Я работала библиотекарем и прочитала немало книг о космонавтах, но почему-то не видела ни одной книги о матерях космонавтов, о том, что думают и чувствуют матери этих героев». Оказавшегося там же Сергея Кирпичникова кто-то спросил тогда, кивнув в ее сторону: «Кто это?» Сергей ответил: «Это мама космонавта Юрия Батурина». Видимо, с того момента и можно считать, что я действительно стал космонавтом.

Моя жизнь теперь четко разделена на три равно значимые части: до полета (я не хочу сказать, что она была неинтересной), полет и после…