…Я поступил на Физтех – в знаменитый Московский физико-технический институт, в Долгопрудном, на факультет радиотехники и кибернетики и проучился там три года. По-настоящему я решил стать космонавтом, когда учился на третьем курсе. В космонавтике происходили изменения. Как раз начались космические полеты первых гражданских инженеров: А. С. Елисеева, В. Н. Кубасова, В. Н. Волкова, В. И. Севастьянова. И как я обнаружил с помощью какой-то опубликованной фотографии, где увидел космонавта в очках, – даже с близорукостью. Я понял: все-таки можно стать космонавтом и не будучи летчиком.

Не люблю, когда мечта живет долго – годы и десятилетия. Желательно как можно быстрее перевести мечту в план, который следует выполнять. Я так и сделал: поставил себе задачу. Трудность планирования состояла в том, что все связанное с космонавтикой было окутано плотной завесой секретности. В 21 год я как взрослый человек, способный принимать серьезные решения (а с высоты лет вспоминаю: салага, зеленый и мало что понимающий в жизни), подал заявление, перешел на факультет аэрофизики и космических исследований. Но задача состояла в том, чтобы точно угадать учебную группу, в которую надо было попасть. Тогда все было скрытно, сплошь «почтовые ящики» (п/я), никто ничего не рассказывал. Самые общие названия, которыми обозначали группы, мало о чем говорили. Но, к счастью, уже тогда существовала замечательная информационная система, называемая «общага». Там можно узнать все. У старшекурсников я выяснил, куда мне надо проситься. Мне сказали: «Иди в 732-ю группу». И когда я пришел к декану с заявлением о переводе, он не удивился, потому что мотивы многих ребят тогда были очевидными. Меня взяли на кафедру академика Бориса Викторовича Раушенбаха (тогда он еще не был академиком – только членом-корреспондентом АН СССР), соратника С. П. Королёва. Теперь это уже была не детская заоблачная мечта и не романтичная юношеская, а конкретный серьезный план достижения цели. И я стал его осуществлять. Через много лет я сам удивился, какой точный план тогда был составлен.

Если бы я не был так молод и лучше понимал жизнь, то сообразил бы, что вероятность осуществления такой мечты исчезающе мала. Впрочем, для мечты вероятности не важны. Они, скорее, нужны для оценки реализуемости плана. Я такие оценки, к сожалению (нет, к счастью!), не делал.

Когда молодые студенты приходят учиться в институт, умные, знающие жизнь люди дают им правильные советы. И мне говорили: «Ты живешь на Ленинском проспекте, пусть у тебя базой будет Институт точной механики и вычислительной техники Академии наук. До него только две остановки на троллейбусе, а если погода хорошая, то пешком даже лучше». И когда я объявил, что меняю все таким образом, что вместо двух остановок на троллейбусе мне придется вставать невесть в какую рань, ехать на метро на Ярославский вокзал, дальше трястись 35 минут в электричке, потом почти бегом до проходной – опаздывать нельзя – и не позднее 8.20 пройти проходную, а возвращаться поздно вечером, тогда те же умные люди сказали: «Ну что же? Бывает…» С этого, наверное, и начался мой путь к космическим полетам не в мечтах, а по проложенному маршруту – ездил на электричках, работал инженером, и дорога в космос оказалась довольно долгой.

Отец отнесся к моим планам спокойно. Он прекрасно понимал всю несбыточность моей мечты, но отговаривать или разубеждать меня не стал. В конце концов я пока просто менял одну инженерную специальность на другую. Главное, я приобрету хорошую профессию. Нравилась ему и секретность, на которую я обрекал себя. Она означала, что никакой работы с заграницей у меня не будет, а это, как подсказывал ему личный опыт, некоторая гарантия моей безопасности внутри страны. Однако в части того, что мне совсем удастся избежать опасностей, он несколько ошибся.

Я стал из разных, преимущественно устных, источников, главными из которых были наши лекторы и преподаватели, а также инженеры и конструкторы, по работе общавшиеся с космонавтами, накапливать сведения о профессии космонавта и требованиях к нему. Так получалось, что, рассказывая о космонавте, инженеры главным образом анализировали работу систем, обращая особенное внимание на их отказы, и лишь потом комментировали, как космонавт с ними справлялся. А сбоев и нештатных ситуаций хватало. Формировался образ профессии, связанной с испытанием сложных технических систем, предназначенных для работы в абсолютно неизведанной среде. Приходило понимание, что некоторые приметы и традиции космонавтов, над которыми наши лекторы подшучивали, объясняются именно опасными условиями космического полета. Как на минном поле, где нужно ступать след в след, в болотистых местах идти следом за проводником, как в горах иногда важно идти строго по следам идущих впереди, космонавтам важно пройденную уже другими часть пути в космос повторять, не отклоняясь от тропы, проторенной впереди идущими, и только потом продвигаться по-своему в неизвестность. Так постепенно, через анализ технических ошибок и неудач происходило привыкание к мысли о неизбежных опасностях в работе космонавта, вплоть до возможной гибели. Впрочем, в молодости это привыкание случается легко и не занимает много времени.

Я вдруг понял, что мое эмоциональное сыновье побуждение идти по стопам отца не нужно понимать буквально. В какой-то мере я нашел близкий эквивалент отцовской профессии. Работа разведчика и работа космонавта оказывались весьма схожими. И то и другое протекало в агрессивной среде. И то и другое требовало добровольного отказа от «нормальной жизни» со всеми ее радостями и прелестями. Требовало жесткого самоограничения и в этом смысле – жертвенности. Требовало тщательного самоконтроля, выдержки и терпения, предельного напряжения воли и сил, ответственности и понимания своего долга, способности противостоять ударам судьбы и оставаться верным своим принципам, сохранять внутреннюю свободу и достоинство. Этой работе также сопутствовали опасности и угроза жизни. Это была работа без выходных, такая, что космонавтам и мысли не приходило думать о ней как о подвиге.

Космонавт представлял собой человека, безусловно, героического, но встроенного в цепочку инженерно-конструкторской работы на стадии испытания изделия. Он отличался от других инженеров отличным здоровьем и высокими физическими данными, которые, как и любой ресурс, требовалось поддерживать, но которые тем не менее неизбежно расходуются. Это естественным образом приводило к трактовке подвига как особого вида человеческой практики, основанной на многих ограничениях и понимании, что этот вид профессиональной деятельности влечет ущерб здоровью. Меня это не останавливало, и я продолжал выполнять свой план…