Париж XIII века рассказывает нам историю о взаимодействии архитектуры и власти, королевского могущества и пространства и о том, какие идеи стоят за всем этим. Людовик IX (1226–1270) принадлежал к правителям нового поколения, он воспользовался юридическими, экономическими и политическими коллизиями прошлого столетия, чтобы создать такой тип правления, который позволил бы ему контролировать большую часть Франции, чем могли себе представить его предшественники. Решение построить новую часовню Сент-Шапель, настоящее украшение дворца, было частью программы по централизации власти. Устремленные ввысь витражи часовни раскрывают историю translatio imperii («передачи императорской власти»), подробно повествуя, как Терновый венец, самая священная реликвия в христианском мире, переместился с головы Иисуса в новый Рим в Константинополе, а затем сюда – в часовню французского короля.

Через Сену от острова Сите, напротив почти достроенного собора Парижской Богоматери и в пределах видимости возводимой в то же время часовни Сент-Шапель, на правом берегу реки был зажжен огонь, который одновременно освещал и уничтожал. В июне 1241 года просторную Гревскую площадь, близ современной площади Отель-де-Виль, заполонила толпа людей. Собрания в этом месте были обычным делом, здесь, например, проходили публичные казни, но случай был особый: на этот раз сжигали не людей, а книги, около двадцати телег с текстом, который считался опасным и еретическим, – Талмудом.

Хотя священная война против «катаров», о которой шла речь в предыдущей главе, теоретически закончилась десятью годами ранее, ересь все еще была – и будет оставаться – серьезной проблемой для преемников папы Иннокентия III, и не только на юге Франции. Церкви по-прежнему требовались жнецы, чтобы отделять зерна от плевел. Папа Григорий IX разослал по всей Европе представителей новых религиозных орденов для «поиска» (inquisitio, отсюда «инквизиция») ереси – доминиканцев и францисканцев.

Доминиканцы, также известные как Орден проповедников, уже встречались нам на юге Франции. Францисканцы возникли примерно в то же время, орден был назван в честь своего основателя Франциска Ассизского (ум. в 1226). Сын торговца шелком из центральной Италии, в юности Франциск, вероятно, наслаждался жизнью, но после встречи с нищим посвятил себя восхвалению добродетелей бедности и проповедовал свой образ жизни всем, кто его слушал, – людям, птицам и даже волкам (согласно одному из его биографов). На Четвертом Латеранском соборе в 1215 году он получил разрешение от папы Иннокентия III основать орден нищенствующих проповедников – несомненно, папа не забыл об угрозе «катаров» и «крестовых походах». Вскоре последователи Франциска и Доминика разбрелись по всей Европе, выступая с проповедями против еретиков и пытаясь вернуть их в лоно ортодоксии. Оба ордена играли важнейшую роль в интеллектуальной и духовной жизни средневековой Европы. Они отстаивали новые модели служения и обращения (пропагандируя более активную религиозную практику), устанавливали связи и подталкивали к конфликтам на разных континентах. Помимо прочего, доминиканцы участвовали в папской миссии по борьбе с ересью, получив прозвище «псы Господни» (буквально – от Domini canes) за безжалостное преследование инакомыслящих.

Итак, учитывая, что костры инквизиции горели по всей Европе, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что в 1239 году Григорий IX обратился к правителям всего христианского мира с просьбой исследовать одну книгу на предмет возможной ереси – из опасения, что она отклоняется от библейской истины. Большинство проигнорировало просьбу папы, но молодой король Франции Людовик IX откликнулся с энтузиазмом и назначил трибунал. Председательствовала королева-мать.

Таким образом, в 1240 году молодой король отозвался на призыв папы Григория серьезно и буквально исследовать эту книгу – Талмуд. Обвинение вынесли ректор Парижского университета, епископ Парижа, архиепископ Сенс и несколько монахов. Ответчиками по этому делу стали не предполагаемые христианские еретики, а раввины из Парижа, которым предъявили обвинение в том, что евреи, опиравшиеся на Талмуд, были еретиками в иудаизме, а этот сборник комментариев к закону и традиции был отклонением от еврейской Библии.

Исход дискуссии, конечно же, был предрешен – евреям Парижа никогда бы не позволили одержать верх. Хотя их статус в Европе теоретически был защищен, интеллектуальное противостояние с христианами могло быстро перерасти в открытый конфликт. Наш знакомый Августин давным-давно утверждал, что подчиненный статус евреев «доказал» истинность христианства; история продемонстрировала это разрушением израильского Храма и возникновением христианства, в соответствии с Божьим планом «наказать» евреев за отказ принять Иисуса. Средневековые христиане считали, что евреям следует напоминать об их подчиненном положении, часто с помощью насилия: притеснений, сегрегации, а иногда и убийств. Поэтому исход судебного процесса, который инициировал папа, поддержал король Франции и проводили христианские церковники, не вызывал никаких сомнений.

Большинство присяжных-христиан согласились с тем, что Талмуд – это богохульство и его следует запретить, а копии сжечь. Итак, в июне 1241 года сотни, если не тысячи рукописей доставили на Гревскую площадь, сложили в кучу и подожгли. Костер, возможно, был таким высоким, что отражался от витражей собора Парижской Богоматери на другом берегу реки. Рабби Меир из Ротенберга, бывший свидетелем сожжения книги в 1241 году, позже в XIII веке будет сетовать, что «Моисей разбил скрижали, а затем другой повторил свою глупость / Сжег закон в огне… / Я был свидетелем того, как они ограбили вас / И в центре городской площади… сожгли свои трофеи на костре до самых небес». Рабби Меир в отчаянии писал, что огонь, который взмывал так высоко и горел так ярко в Городе Огней, парадоксальным образом «оставил меня и вас во тьме».

Париж не всегда был центром королевской власти, он фактически стал таковым незадолго до описываемых событий. Многие правители средневековой Европы называли себя королями, но сам по себе титул не давал никакой власти. Все зависело от того, в какой степени они могут командовать солдатами, пользоваться стабильными источниками дохода и вершить правосудие. Короли путешествовали, чтобы выслушивать петиции и демонстрировать свое присутствие, тем самым подтверждая, что у них есть власть. Например, когда империя Каролингов раскололась, король Западной Франции (Карл Лысый, а затем его преемники) постоянно перемещался, и центрами его власти были дворцы, как в Компьене, епископства, как в Санлисе, и монастыри, такие как Сен-Дени. Капетинги, следующая династия, пришедшая к власти при Роберте II Благочестивом (996–1031), сосредоточились на регионе вокруг Луары, ближе к Орлеану и аббатству Флёри. Только во времена его внука Филиппа I (1060–1108), ближе к 1100 году, король направил внимание на Иль-де-Франс и Париж.

Филипп восстановил отношения монархии с аббатством Сен-Дени к северу от города, отчасти чтобы контролировать угрозу со стороны таких влиятельных феодалов, как герцоги Нормандии и графы Фландрии. Кроме того, он попросил монахов позаботиться об образовании своего сына (будущего Людовика VI, 1108–1137), тем самым обеспечив авторитет монастыря. Тогда и сблизились юный Людовик и его ровесник-монах, сохранившие дружбу на всю оставшуюся жизнь. Сугерий, который стал аббатом Сен-Дени около 1122 года и долго был бельмом на глазу Алиеноры Аквитанской, проводил массу времени при королевском и папском дворах. Он служил регентом при Людовике VI и существенно изменил ландшафт не только монастыря Сен-Дени, но и Парижа. Главная идея Сугерия заключалась в том, что через изменение пространства, через величие и свет можно возвысить короля – не конкретного короля, но саму идею христианской королевской власти и отношений короны и церкви. Так уж вышло, что при этом возвысился и его собственный монастырь.

Позже Сугерий писал, что аббатство досталось ему, настоятелю, в плачевном состоянии. Именно поэтому он незамедлительно приступил к перестройке. Заявление о необходимости «преобразований» было уловкой (когда лидеру нужна легитимность, требуется проблема, которую предположительно только он может решить). Как бы то ни было, перестроенная – и в корне переосмысленная – церковь аббатства Сен-Дени была завершена в начале 1140-х годов. Она устремилась к небесам. Эта постройка долгое время считалась колыбелью готики. Появился новый стиль – без тяжелых толстых стен, которые поддерживали конструкцию, но часто оставляли мало места для окон и, следовательно, света.

Церковь Сугерия светилась. Так и было задумано. Он планировал создать священное пространство, которое переносило бы зрителя с земли на небеса и свидетельствовало бы о том, что король есть представитель Бога на земле. Средневековые монархи возвышали себя по-разному: с помощью войн, налогов и судебного контроля. Но, чтобы закрепиться, нужна была история. И вот тут-то и появлялись такие религиозные деятели, как Сугерий, и искусство, в которое вкладывали большие деньги. Так, Сугерий заказал витражи с изображением истории франкских королей и завоевания Иерусалима в 1099 году. Он не жалел средств на строительство церкви, тщательно отслеживая вес требуемого золота и драгоценных камней. Бернард Клервоский или Франциск Ассизский, возможно, сочли бы такую демонстрацию богатства непристойной, но Сугерий вовсе не был лицемером, который проповедовал бедность, живя в роскоши. Скорее, этот вдумчивый священнослужитель воспринимал сияние и блики золотого света ближайшим подобием рая на земле – тем, что возносит человека с земли на небеса.

Сторонники идеи Темных веков считали парящие арки, мерцающий металл и светящиеся витражи признаками упадка. Термин «готика» придумал в XVI веке итальянец Джорджо Вазари как негативную характеристику средневекового искусства. Он осуждал его как варварское – ведь именно варвары разграбили Рим. Позже грандиозные, роскошно украшенные церкви стали восприниматься как символ эксплуатации бедных богатыми. Но давайте отбросим современные предубеждения и взглянем на средневековое искусство как оно есть, во всем его величии. Прекрасным примером служат труды Сугерия и произведения искусства, созданные по его заказу.

Например, на бронзовых дверях церкви Сугерий велел мастерам написать: «Кто бы ты ни был, если ты хочешь превозносить достоинства этих дверей, восхищайся не золотом и не стоимостью, но мастерством работы. Сияет благородное произведение, но, благородно сияя, произведение способно освещать умы, так что они могут восходить сквозь истинное сияние к истинному свету, к которому Христос есть истинная дверь»[6]. В Светлые века зритель мог аллегорически перенестись в другое место, прямо на небеса – благодаря сакральному замыслу, в соответствии с которым строители соборов создавали пространства, приумножающие свет.

Но власть и красота меняются. Реконструкция Сен-Дени вызвала своего рода архитектурное состязание в Париже и его окрестностях в конце XII и начале XIII веков. Когда Париж стал центром королевской власти, его районы начали соперничать за королевскую милость, за право быть главным местом связи монархии с божественным началом. Первыми выступили епископы Парижа, которые решили перестроить собственную церковь, собор Нотр-Дам, как только завершилась реконструкция Сен-Дени.

Собор, который завершили почти столетие спустя, примерно в 1250 году, отличался от того культового сооружения, которое по трагической случайности загорелось в апреле 2019 года. Он представлял собой последовательный архитектурный манифест, повествующий о роли Девы Марии («Нотр-Дам» означает «наша госпожа», то есть Богородица) в истории спасения и о том, как епископы Парижа сохранили ее наследие и соотнесли Деву Марию с Парижем и королевством в целом.

Оглядываясь на голый камень и величественную пустоту средневековых церквей, мы забываем, что они, так же как и каменный крест на поле в Британии, предназначались для восприятия всеми органами чувств. Для прихожанина украшенный скульптурой каменный фасад представлял собой, по словам Ребекки Бальцер, «гигантский рекламный щит, графическое изображение всего, что посетителю нужно знать о спасении». Фасад собора Парижской Богоматери рассказывал историю от царей Израиля и Иудеи до вочеловечения Христа, от Дени (первого епископа Парижа) до Страшного Суда. Войдя, посетители ощущали запах благовоний. Они слышали божественную литургию, в которой говорилось о связи Пресвятой Богородицы с Парижем XIII века через его епископа и через епископа же – с королем. Пройдя дальше, они, возможно, направлялись к склепу, где хранились мощи святых – осязаемые, реальные (церквям часто приходилось выставлять охрану вокруг реликвий из опасения, что посетители в набожном исступлении будут буквально откусывать драгоценности от реликвариев, кусочки ткани или даже кости). А стоя внутри пустого нефа, особенно в солнечный день, прихожане видели цвет на своей коже.

В готических сооружениях все устремлялось вверх – своды нефов возносились на высоту десятиэтажного дома. Стрельчатые арки и внешние опоры, аркбутаны, уменьшили вес потолка и распределили его наружу, позволив стенам из монолитных и массивных стать легкими и воздушными. В мире, сделанном из дерева, камень производил впечатление, но еще важнее был свет. Позволить солнечному свету проникать внутрь, позволить интерьеру сиять означало овладеть чем-то божественным. Поэтому на смену тяжелым каменным стенам пришло сияющее цветное полупрозрачное стекло.

Христианские церкви ориентированы с востока на запад, с входом на западе и алтарем на востоке. В большинстве соборов витражи обрамляли неф с севера и юга, притом на северной стене были представлены сцены из христианского Ветхого Завета, а на южной – из Нового. Этому было теологическое объяснение: в Париже, как и везде в северном полушарии, южная сторона любого здания получает больше солнца, поэтому Новый Завет будет освещен, даже если Ветхий Завет останется в тени.

Кафедральный собор в Париже привлекал внимание не только из-за епископа и самой постройки. Примерно с 1100 года элитные образовательные центры стали перемещаться из местных монастырей в соборы и города, где они располагались. Благодаря урбанизации, стабильной экономике, более организованным религиозным и политическим системам, города становились все привлекательнее для получения образования. Выпускники новых кафедральных школ пользовались большим спросом у элиты, которой нужны были помощники в мире растущей грамотности и более сложных форм религиозного и светского права. В XII веке школа при соборе Парижской Богоматери по-настоящему сияла благодаря блистательным молодым мужчинам (и женщинам!), которые стекались сюда со всей Европы.

В 1200 году произошла драка в трактире. Немецкий студент и его друзья, студенты кафедральной школы, жившие на левом берегу, вышли купить вина. Трактирщик, вероятно, попытался обмануть студента, разозлил компанию друзей (которые, как ни странно, были к тому времени уже пьяны), и те на него напали, устроив в заведении погром. Трактирщик обратился за помощью к властям, и те направили на место происшествия солдат, которые вступили в рукопашную схватку и в отместку убили нескольких студентов. Преподаватели в знак солидарности со студентами отказались работать и пригрозили перевести школу в другое место, если король не обеспечит правосудие. Он обеспечил. Представители светских властей и солдаты попали в тюрьму, а король Филипп II Август (1180–1223) издал указ, защищавший школу, ее преподавателей и студентов. Король признал, что преподаватели и студенты школы в Нотр-Даме как коллектив должны пользоваться законными правами. Мы бы могли назвать их «корпорацией». Они называли себя universitas.

Хотя этот термин официально не применялся к школе до конца XIII века, Парижский университет продолжал пользоваться королевской поддержкой. Но поскольку школа выросла из собора, епископ и его чиновники по-прежнему хотели держать этот коллектив под контролем.

А затем случилась очередная драка в трактире.

В 1229 году другая компания студентов вступила в спор с трактирщиком из-за цены на вино. Их без лишних церемоний побили, но на следующий день они вернулись, чтобы отомстить, и разгромили трактир. История не повторяется в точности, но иногда отзывается эхом. Королева Бланка Кастильская, регентша при своем сыне, короле Людовике IX, приказала арестовать студентов, и королевские сержанты пронеслись по студенческому кварталу, ранив многих и убив нескольких. Преподаватели снова встали на сторону студентов и потребовали справедливости. Однако на этот раз королева, папский легат в Париже и епископ Парижа им отказали. Хотя, по словам летописца той эпохи Матвея Парижского, дело было в «пенисе легата» (по слухам, у него был роман с королевой). У всех троих имелись свои причины выступать против университета: королева отдала первоначальный приказ, епископ и легат хотели обуздать растущее влияние школы. Коллектив – universitas – распался. Магистры и студенты покинули город весной 1229 года и поклялись не возвращаться как минимум в течение шести лет. Некоторые продолжили учебу в других кафедральных школах Франции, другие поступили в Оксфордский университет, а третьи отправились домой в Италию или Испанию.

Король, королева и папа римский боялись закрытия университета, поскольку школы уже тогда были залогом процветания и престижа местных сообществ. Кризис разрешился только в 1231 году, когда папа издал указ, который фактически признавал право университета на самоуправление и ограничивал власть короля и епископа над преподавателями и студентами. «Париж, – так начинался этот указ, – родоначальник наук… город литературы, сияет ясным светом, он по-настоящему велик, но вселяет еще больше надежд в преподавателей и студентов». Дьявол стремился разрушить университет, погрузить Европу во тьму. Официально признав universitas, папа надеялся вернуть городу свет.

Таким образом, школа обрела автономию и отделилась от собора. В архитектурном отношении собор Парижской Богоматери тоже удалось превзойти – новая часовня, построенная по заказу короля Людовика IX и впоследствии известная как Сент-Шапель, успешно справилась с этой задачей.

К тому времени, когда Людовик IX стал править самостоятельно, Париж был бесспорным центром монархии. Предшественники Людовика много сделали для централизации: провели серьезные бюрократические, юридические и финансовые реформы, чтобы усилить монархическую власть. Становление административной монархии, конечно, проходило не без напряженности. Англия пережила несколько ожесточенных гражданских войн. Одна из них привела к подписанию Великой хартии вольностей, которая теоретически ограничивала королевскую власть. Выступления против катаров тоже можно считать гражданской войной, – в конечном счете она привела к укреплению королевской власти над южной Францией. И теперь эта власть сосредоточилась вокруг Парижа, а точнее, в его центре – на острове посреди Сены.

К началу XIII века главной резиденцией французских королей стал дворец Ситэ в западной части острова, откуда открывался великолепный вид на собор Парижской Богоматери. Но затем этот дворец внезапно перестал устраивать его обитателей – не самого короля, а так называемого Царя царей. В 1238 году Людовик совершил переворот, и в рамках сложной сделки по облегчению долгового бремени осажденной Латинской империи приобрел в Константинополе реликвии, связанные со Страстями Христовыми, в первую очередь Терновый венец.

Византийские императоры, как и вся средневековая христианская элита, часто обменивались реликвиями – обычно фрагменты святынь передавали из рук в руки в качестве подарков. Довольно легко было передать фрагменты Истинного Креста, капли святой крови или крошечные осколки кости. Передача Тернового венца, Истинного Креста и других реликвий, связанных со Страстями Христовыми, следовала этой традиции, но здесь речь шла уже о крупном объекте. Когда священные предметы перемещаются, они меняют воображаемую географию мира или, по крайней мере, служат аргументом в пользу такого переустройства. Людовик и его сторонники теперь с полным правом могли заявить, что центр христианского мира теперь находится в другом месте. Как мы помним, в V веке в «Житии святого Даниила» утверждалось, что Константинополь стал новым Иерусалимом. Завладев Терновым венцом, Людовик получил основания говорить, что теперь Иерусалим переместился еще дальше: из Константинополя в Париж. Терновый венец в Париже встречала торжественная процессия во главе с королем, который шел босиком, одетый в одну тунику, и, вероятно, сам нес реликварий. Процессия остановилась у собора Парижской Богоматери, но ненадолго. Пункт назначения был иным: личная часовня короля в его дворце, в то время посвященная святому Николаю.

Готовясь к прибытию Тернового венца, Людовик приступил к перестройке этой часовни. Правда, к торжественному моменту закончить работы не удалось, храм освятили в 1248 году.

Каждый шаг короля во время торжественной процессии был тщательно продуман и указывал на воображаемую связь между городским собором (и его епископом) и «святой часовней» короля (Сент-Шапель). Дева Мария («Богоматерь», или собор Парижской Богоматери), безусловно, играла важную роль, но не столь важную, как сам Сын Божий.

Еще до окончания строительства часовня Сент-Шапель получила специальное папское освобождение от епископальной юрисдикции. Это означало, что епископ Парижа, разместившийся на другом конце острова, не имел над ней никакой власти: она принадлежала только королю и папе римскому. Часовня располагалась в королевском дворце, но, по-видимому, в дни больших праздников широкая публика могла ее посещать. Взору прихожан открывались стены, почти полностью сделанные из цветного стекла. В ярких синих и красных отблесках витражей сияло золото реликвариев.

Статуи апостолов располагались вдоль стен, а витражи раскрывали историю спасения, в центре которой был Иерусалим и его «путешествия». Витражи северной стены рассказывали историю христианского Ветхого Завета – от Книги Бытия до борьбы за Святую землю в Книге Судей. В восточной части, окружающей алтарь и реликварий с Терновым венцом, сосредоточились ключевые символы. Здесь Древо Иессеево, представляющее предков Иисуса, соседствовало с пророком Исайей, за которым следовали Евангелист Иоанн и сюжеты из детства Иисуса. История Страстей Господних была изображена прямо над алтарем. Наконец, южная стена, более освещенная (как в переносном, так и в буквальном смысле, солнцем), рассказывала о царствовании ветхозаветных правителей и о приеме реликвий во Франции Людовиком IX. И каждое окно было украшено флёр-де-лис – французскими королевскими лилиями.

Это были не просто аллюзии. Мы уже видели в других храмах подобные истории спасения, но здесь Людовика IX объявили Christianissimus Rex – архихристианским королем. Искусствовед Элис Джордан даже указывает, что библейские сцены, изображенные на витражах, иногда вычеркивают из истории священников. Например, в сценах вдоль южной стены монархов коронуют не священники, а образцовые правители (то есть цари Израиля), приветствует их не знать, а народ в целом. Светские правители изображаются здесь как представители Бога, которым не нужны священники, епископы и папы в качестве посредников. Соревнование, которое начал аббат Сен-Дени и продолжил епископ Парижа, сосредоточившиеся на сакральной архитектуре, завершил король – аббатов и епископов он просто вычеркнул за ненадобностью.

В 1250 году, когда в самом центре Парижа к небу вознесся новый кафедральный собор и расцвела прекрасная часовня, Франция вышла из-под духовной защиты аббатства Сен-Дени и его монахов, живущих к северу от города. Ее больше не оберегали Пресвятая Дева и епископ. У Франции был новый король. И этот король стоял среди храмовых свечей, весь залитый светом, синими и красными лучами, взирая на своих предшественников – царей Израиля из христианского Ветхого и Нового заветов.

В 1240 году Талмуд был объявлен вне закона. Но сожжение, которое должно было совершиться год спустя, не состоялось. Вмешались непредвиденные обстоятельства. Архиепископ Санса, самый влиятельный из присяжных заседателей на этом «процессе», убедил короля вернуть книги еврейской общине. После этого и представители папства заявили, что Талмуд следует подвергнуть цензуре из-за «оскорбительных» материалов, но не нужно запрещать или сжигать его.

И все же, несмотря на протесты архиепископа, по просьбе Людовика в 1241 году на Гревскую площадь привезли телеги, груженые священными европейскими книгами. Людовик серьезно относился к тому, о чем рассказывали его монастыри, церкви, дворец и часовня. «Самый христианский» король нес особую ответственность перед Богом за заботу о своем народе, и эта ответственность требовала усердия. Забота о бедных и о торжестве справедливости – обязанность традиционная, но «самый христианский» должен был особым образом относиться к тем, кто, как считалось в Средние века, преследовал Господа. Евреев требовалось наказать. Мусульман следовало победить или обратить в христианство. Очистить мир и привести его к Богу должен был его наместник здесь, на земле – то есть сам Людовик IX.

В последующие десятилетия королевская власть умножила усилия по обращению евреев в христианство. В те годы французский король вел священную войну против мусульман в Северной Африке – даже не один раз, а два. Возможно, стоя у часовни Сен-Шапель, Людовик размышлял о кострах, которые он устроил на Гревской площади и при осаде Дамьетты в Египте. Не исключено, что он также представлял себе другие костры – разгоравшиеся вслед за монгольскими завоеваниями земель, пусть и далеких, но не настолько, чтобы не принимать их во внимание. Должно быть, Людовик думал о пожарах в Каракоруме, столице великого хана, особенно после того, как в 1259 году королевский посланник вернулся от монголов в Париж с новостями о возможном союзе. Станут ли монголы, подобно самому Людовику (как он себя видел), проводниками божественной воли, когда удастся полностью очистить королевство от еретиков и неверующих?