В ноябре 1202 года у стен Зары расположилась армия. Этот город на Адриатическом побережье находился под защитой короля Венгрии, но на него претендовала Венецианская республика. Венеция построила огромный флот для переброски военных, но прежде хотела вернуть «свой» город, утверждая, что только после этого флот можно вести дальше. Большинство военачальников эту идею поддержало, но была и группа несогласных – ее возглавили дворянин Симон де Монфор и аббат Ги из аббатства Во-де-Серне. Они настаивали, чтобы армия направилась в Египет и Иерусалим в крестовый поход – сражаться с мусульманами. Они не собирались под знаменем креста вступать в бой с другими христианами и предупредили военных, что в случае продолжения им грозит отлучение от церкви. И в самом деле, папа Иннокентий III (1198–1215), который первым призывал к походу, недвусмысленно запретил армии нападать на город.

Однако это предупреждение осталось без внимания, и армия захватила Зару. Изгнанный византийский принц решил воспользоваться представившейся возможностью и заключил сделку с войском, чтобы добраться до Константинополя. Основная часть армии отправилась осаждать этот город в ходе так называемого Четвертого крестового похода. Эта запутанная история плохо закончилась для византийского принца (его в конце концов задушили в тюрьме). В ее финале граф из Фландрии короновался как римский император на троне Константина. Сейчас давайте запомним имена несогласных – Симона, аббата Во-де-Серне и племянника аббата Петра (тоже монаха), которые, наряду со многими другими, отказались участвовать в этом походе, покинули экспедицию в Заре и сели на корабль в Святую землю, чтобы завершить свое паломничество.

Спустя семь лет после событий в Заре другая армия крестоносцев остановилась у стен другого христианского города. Город Безье на юге Франции взяли в осаду, и его епископ попробовал договориться о компромиссе. Он попытался убедить жителей выдать нечестивых и еретиков из числа горожан крестоносцам, но получил отказ. Город был взят штурмом, его стены пали. Жителей уничтожили.

В разгар резни несколько солдат подошли к аббату-крестоносцу из Сито и спросили, как отличать добрых христиан от отродий дьявола. Настоятель якобы ответил: «Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius» («Убивайте всех. Бог своих узнает»). Солдаты с радостью подчинились и продолжили убивать жителей города. Многие жители искали спасения в городском соборе Святых Назария и Цельсия, и неф этого святого места обагрила кровь – одни христиане гибли от мечей других христиан. Аббат Сито вскоре после этого написал папе Иннокентию III, фактически подтвердив, что солдаты как проводники божественной мести не пощадили никого и убили двадцать тысяч человек (если преувеличение тут есть, то небольшое), невзирая на социальное положение, пол и возраст. В 1217 году комментатор к каноническому (церковному) праву с уверенностью утверждал, что «если будет доказано, что в городе имеются еретики, то дозволительно сжечь всех его жителей» – несомненно, тут подразумевались события в Безье.

Последовали новые массовые убийства, и война с ересью, получившая известность как «Альбигойский крестовый поход», бушевала еще двадцать лет. Несколько летописцев описывали эти «славные» деяния на страницах хроник. Одним из этих летописцев был не кто иной, как Петр, монах из Во-де-Серне. Одним из лидеров похода – его дядя, аббат. Одним из военачальников, который водил армию по югу Франции в поисках отступников, – Симон де Монфор. А кто же призывал к войне с ересью на юге Франции? Папа Иннокентий III.

Главные диссиденты, которые в Заре в 1202 году угрожали военным отлучением от Церкви и бросили армию, чтобы не убивать собратьев-христиан, теперь, в 1208–1209 годах, с энтузиазмом одобряли подобную жестокость. Что же изменилось?

Перелом во многом связан с тем, что произошло во время Четвертого крестового похода, когда Симон, аббат Ги и монах Петр отправились в Святую землю. Как сообщал один из участников, осада Константинополя крестоносцами проваливалась, поэтому священнослужители в армии решили провести собор. Казалось, их наказывает сам Бог, посылая неудачи. Армия хотела знать, действительно ли их поход совершался по «воле Божьей». В страстной речи епископы заверили крестоносцев, что их дело правое, а византийские защитники города – это «изменники, убийцы и предатели… хуже евреев. [Поэтому армия] не должна бояться нападать на греков, ибо они враги Бога».

Прошлое не повторяется, но здесь мы отчетливо слышим его эхо. Епископы использовали формулировки, хорошо знакомые со времен так называемого Первого крестового похода, когда латинские христиане двинулись на восток, сначала напав на евреев Рейнской области, а затем обагрив улицы Иерусалима кровью «врагов Христа». Столетие спустя к подобным формулировкам вернулись вновь. Точно так же, как в 1090-х годах европейские солдаты отправились в поход, чтобы защитить своих собратьев-христиан в Константинополе, они разграбили город в 1204 году. Пожары бушевали по всему Новому Риму на протяжении нескольких дней.

Проблема здесь не в масштабах жестокости и не в том, кого убивали. Христиане убивали других христиан с древности, в Средние века и в более позднее время тоже. Важно другое: какие виды насилия можно считать законными, кто может решить, когда настало время для таких действий, как справиться с грехом, связанным с насилием, и при каких обстоятельствах убийство может быть оправдано. Августин Иппонийский, как мы помним, много столетий назад сформулировал концепцию «справедливой войны», и она долго оставалась ориентиром для людей. Согласно Августину, применение силы возможно для защиты граждан от внешней агрессии с целью последующего установления мира. Вторая из идей Августина отсылает к эпизоду, приведенному в Евангелии от Луки 14:15–24. Иисус рассказывает своим ученикам притчу о человеке, который задумал устроить пир. Он пригласил всех, но никто не пришел. Разгневанный, он велел своим слугам выйти на улицу и заставить людей прийти (conpelle intrare). Для Августина эта притча имела важное значение. Человек как ортодоксия, пир как небеса, те, кто не принял приглашение, – еретики, слуги, которые заставляют опоздавших подчиниться, – любое проявление власти. Августин утверждал, что во имя правильной религии любая сила законна и для установления дисциплины в христианской общине годятся любые средства.

Это помогает нам понять, что происходило восемьсот лет спустя, в XIII веке. Справедливая война – это обращенная вовне идея о том, как христиане должны реагировать на других. Conpelle intrare – идея, которая описывает, как христиане должны взаимодействовать с неортодоксальными группами внутри. Ключевое здесь – кто вправе определять людей «внутри» и людей «снаружи».

Для Симона де Монфора и монахов аббатства Во-де-Серне это был очень простой вопрос с очень простым ответом. Для них папа и только папа мог определять границы христианства. Иннокентий III (первоначально) считал, что жители Зары и византийцы ведут «справедливую войну», а жителями Безье и остальной Аквитании и Лангедока следует управлять по принципу conpelle intrare.

Папство не всегда обладало реальной властью, даже если папы заявляли об этом. Например, в VII веке папство изо всех сил стремилось сохранить власть над Римом, но его, по меньшей мере частично, затмила религиозность Константинополя. В IX веке франкские короли попытались выделить себя как «избранный народ», тем самым исключив другие христианские народы, которые они встречали на своем пути (и активно завоевывали). В X веке монахи, как правило, были арбитрами религиозности. Так продолжалось и в XI веке, пока не разразился конфликт между императорами и папами. Борьба за инвеституру (спор о том, кто может возводить в сан нового епископа, назначать людей на эту влиятельную и престижную должность) привела к кровопролитию – на стороне каждого из противников были религиозные лидеры.

Разрешение этого спора в пользу папства вкупе с завоеванием Иерусалима в 1099 году, которое инициировал папа Урбан II и которому воспротивился император, решительно изменило баланс сил. Перевес оказался на стороне папства. Земные цари и императоры отвечали за тела людей, в то время как папа римский опекал их души. Путь на небеса зависел от церковной иерархии, священников, аббатов и епископов. Европейские христиане признали, что епископ Рима, папа римский, находится на вершине этой иерархии – эта идея была новой.

Всегда непросто определить, несут ли такие реформаторы ответственность за изменение истории, или же они просто являются катализаторами системных изменений. Кульминацией экспансивной власти папства XII века стало избрание самого молодого папы в истории. Лотарио ди Сеньи, которому на тот момент не исполнилось и сорока, был избран на папский престол после смерти Целестина III в 1198 году и принял имя Иннокентий III по неизвестным нам причинам. Родившийся в аристократической семье недалеко от Рима в 1160 году, Лотарио рано вступил на путь духовенства и до 15 лет учился в лучших заведениях Рима и его окрестностей, после чего отправился продолжать образование в Париж. На тот момент соборная школа при Нотр-Дам официально не являлась universitas («университетом»), но она считалась лучшей в Европе и привлекала студентов и преподавателей со всего континента. Важным преимуществом этой школы была возможность изучать труды Аристотеля и его собеседников на арабском и латыни.

После учебы Лотарио поступил в юридическую школу. В Болонье, старейшем университете Европы и главном центре изучения как римского, так и канонического права, он сблизился с папским окружением и в 1189–1190 годах стал кардиналом-дьяконом церкви святых Сергия и Вакха в Риме. Лотарио занимал привилегированное положение в ближайшем кругу папы, и когда тот умер, коллеги-кардиналы избрали его на папский престол в беспрецедентно молодом возрасте.

Лотарио пришел к власти, одержимый идеей священной войны. Иерусалим завоевали мусульмане при Саладине в 1187 году, а непревзойденная по масштабам экспедиция, предпринятая в ответ, потерпела жалкий и полный провал. Ее возглавили три самых могущественных правителя Европы, предоставившие щедрое финансирование и огромные армии, но результат был не таким уж значительным: удалось отвоевать несколько городов на побережье Средиземного моря и закрепить то немногое, что еще не успели потерять. Король Англии (и большой части Франции) Ричард I провел несколько лет в походе против Саладина, но до Иерусалима так и не добрался. Император Фридрих I Барбаросса (1155–1190) должен был добраться до Святой земли первым, но утонул при переправе через реку в Анатолии. Король Филипп II Август (1180–1223) прибыл на помощь и начал было отвоевывать Акру, но «заболел» и отправился домой, чтобы напасть на владения Ричарда во Франции. В конечном счете Иерусалим остался в руках Саладина.

Поэтому Иннокентий призвал к еще одному походу – и армия двинулась сначала к Заре, а затем к Константинополю. На всем протяжении кампании вплоть до взятия города ее ход приводил папу в ярость. Он предостерегал крестоносцев от захвата Зары и отлучил их от церкви, когда они ослушались. Он был встревожен, когда они отправились в Константинополь, а не в Египет, как обещали, и обвинял армию в том, что она больше не сражается с настоящими врагами Христа. Однако армия упорствовала, и Иннокентию пришлось разбираться с последствиями.

Именно тогда тон Иннокентия внезапно и резко изменился. В ноябре 1204 года, а затем в январе 1205 года он писал длинные письма, восхваляя в них неисповедимые пути Господни. Завоевание Константинополя открыло новую главу священной истории, объединив «греков» (византийцев) и латинян в одну Церковь, которая могла совместно выступать против врагов Бога. По словам Иннокентия, ему открыли глаза его современники – комментаторы библейской книги Откровения. Иннокентий помнил 1099 год. И он был полон апокалиптических надежд.

Представления средневековых людей об апокалипсисе, священном насилии и своем месте в истории слишком часто либо игнорируются – и тогда религия становится дымовой завесой для «реальных» экономических или политических деяний, либо используются как свидетельство того, что средневековые люди были бездумными религиозными фанатиками. И то и другое неверно. Средневековые люди действительно конструировали духовный мир, чтобы осмыслить реальность и обрести ориентиры, как это делают все. Для этого они обращались к Священному Писанию. Аббат и комментатор Библии Иоахим Флорский в своих многочисленных трудах предлагал новое видение развития священной истории. Христианское время обычно представляется нам как нечто двухмерное и линейное; оно где-то начинается и неизбежно куда-то движется. Но правильнее все-таки считать, что люди в древности и Средневековье думали о времени в трех измерениях. Да, история в какой-то момент началась (Сотворение мира) и к чему-то идет (Страшный суд), но между этими моментами – большой беспорядок. Священное время превратилось в запутанную концепцию после смерти Иисуса. Оно стало пространством образов, которым суждено было повторяться, пока не начнутся события книги Откровения.

Иоахим внес порядок в этот хаос. Он разделил время на три перетекающие друг в друга «стадии», соответствующие Троице: состояния Отца, Сына и Святого Духа. Трудно переоценить, насколько сильное влияние оказали взгляды Иоахима на события конца XII и XIII веков (и более поздние). Иоахим – и вслед за ним Иннокентий III – утверждали, что мир в настоящее время существует в переходный период от второго к третьему/конечному состоянию. В конечный период, именуемый состоянием Святого Духа, объединятся все христиане – для спасения своих душ и для совместного противостояния внешним врагам (слугам дьявола). Следовало собирать паству.

Проблема возникает, когда факты не соответствуют ощущениям; это как минимум заставляет нас пересматривать первоначальную идею. Иннокентий вскоре осознал, что греки вовсе не намеревались сразу же подчиниться Риму. Более того, в Восточной Европе булгары вторглись в византийскую Грецию, нанеся новой империи жестокое поражение при Адрианополе и убив в бою Балдуина (бывшего графа Фландрии, ныне императора), что привело к серьезной дестабилизации нового режима. Иннокентий поначалу обвинил солдат в том, что они лишили себя Божьей милости, когда, взяв город, принялись разграблять церкви и, возможно, даже насиловать и убивать монахов, монахинь и священников. Но Иннокентий не терял надежды на апокалипсис. В конце концов, откладывать апокалипсис можно бесконечно. Бог не ошибается, но люди могут неправильно истолковывать знамения. Возможно, Иннокентий ошибался, полагая, что византийцы присоединятся к Латинской Церкви, но всего через несколько лет в южной Франции Иннокентий увидел еще один знак, еще одну возможность ускорить ход священной истории.

Средневековая Европа и прежде сталкивалась с ересью. Однако то, что происходило тогда на юге Франции, носило принципиально иной характер. Мы склонны, опираясь на источники, объединять всех инакомыслящих под названием «катары» и приписывать им формализованную дуалистическую теологию – жесткое разделение между «материальным миром» и «миром духовным». Считалось, например, что катары воздерживаются от секса, не едят мяса и имеют строгую иерархию. Но в реальности все было намного сложнее и запутаннее.

Не было никакой «религии катаров». Однако существовала враждебность по отношению к священникам («антиклерикализм»). Эта враждебность отчасти проистекала из скептического отношения к полезности священства в целом, отчасти – из стремления к более чистому «апостольскому» образу жизни, который отвергал мирское богатство. Подобные идеи были характерны не только для земель графов Тулузских. Критика чрезмерно мирских (похотливых, прожорливых, жадных) священников и монахов является лейтмотивом средневековой литературы, особенно в fabliaux, или баснях – коротких нравоучительных историях, часто чрезвычайно вульгарных, граничащих с порнографией. Главной задачей этих историй было преподать урок мирянам (например, пояснить, что не следует заниматься сексом со священниками, наставлять рога своему мужу и т. д.). Однако на юге Франции действительно существовала интересная разновидность мирской религиозности, которая шокировала и устрашала новый класс церковной элиты с университетским образованием, к которой принадлежал и Иннокентий III.

Конечно, это не значит, что епископы и священники по всей южной Франции поддерживали неортодоксальные системы верований (хотя северные коллеги часто их в этом обвиняли) или что население этого региона не было христианским. Рост озабоченности «ересью», который наблюдался на рубеже первого тысячелетия, а затем продолжался в течение позднего Средневековья, можно объяснить тем, что люди действительно обращали внимание на то, что другие говорили об их религии и как ее исповедовали. Например, история святого Гинфорта – «святой борзой» (да-да, настоящей собаки) иногда преподносится как пример крестьянского суеверия, но при ближайшем рассмотрении обнаруживает много общего с ортодоксией. Согласно легенде, Гинфорт спас младенца от змеи, но отец ребенка, вернувшись домой, неправильно понял происходящее и убил собаку. Устный образ верной собаки слился с образом святого человека, подчеркивался здесь и элемент классовых противоречий (неблагодарный хозяин). По сути, эта история – своеобразный сплав традиционных христианских обрядов и историй о святых с элементами устных преданий. «Неортодоксальной» эту историю объявили тогда, когда монах из Парижского университета прочесывал эти земли в поисках еретиков.

В этом случае, как и во многих других, церковники XIII века, воспитанные на римских классиках и Отцах Церкви, использовали более старые понятия для описания собственного мира. Например, многие обвинения, выдвинутые против так называемых катаров, дословно повторяли те, что звучали против ранних христиан в III и IV веках. Прошло тысячелетие, и мы опять читаем о новых «донатистах» и «манихеях». Интеллектуальный мир, в котором жили такие люди, как Иннокентий III, обеспечивал структуру, которая определяла их мировосприятие, но эту структуру ограничивала ностальгия по героическому христианскому прошлому.

Заблудшие христиане, казалось, представляли экзистенциальную угрозу для добрых христиан во всем мире. В середине XII века аббат Клюни спросил магистра ордена тамплиеров: «Против кого следует сражаться тебе и твоим людям? Против язычника, который не знает Бога, или против христианина, который исповедует Его на словах, но сражается с Ним на деле?» Это был риторический вопрос с ясным ответом: лжехристиане представляли большую угрозу.

В окрестностях Тулузы уже какое-то время назревали неприятности. На момент резни в Безье по меньшей мере несколько поколений «добрых христиан» (как они себя называли) жили здесь в укрепленных городах и селах. Сначала сюда направили проповедников с севера, в основном монахов-цистерцианцев, которые должны были реформировать духовенство и вступать в диспуты со всеми «добрыми христианами», которые встретятся им на пути. Но проповедники часто затруднялись отличить «еретика» от «ортодокса» – реалии жизни никак не соответствовали идеям, рожденным в умах северных церковников.

Все изменилось с приходом Иннокентия III. В качестве модели он использовал притчу из Евангелия от Матфея 13:24–30. В ней хозяин засеивает свое поле пшеницей, а ночью его враг сеет сорняки. Все заканчивается тем, что хозяин позволяет и тому и другому расти до жатвы, чтобы сохранить пшеницу, а затем собрать и сжечь сорняки. Для Иннокентия это была аллегория эпохи. Церковь посеяла добрые семена в надежде на то, что христианство окрепнет, но вмешался дьявол и его приспешники и распространили инакомыслие (то есть сорняки). Поскольку инакомыслящих трудно отличить от правильных христиан, полю позволили расти. Только во время жатвы – апокалипсиса – их разделят: еретиков уничтожат, а правильных христиан соберут для спасения. Надежда на апокалипсис никогда не покидала Иннокентия. Церковь засеяла поле, дьявол осквернил его, и на юге Франции не отличить зерна от плевел.

В течение первых десяти лет своего понтификата или около того Иннокентий III усилил работу с паствой в регионе и даже одобрил деятельность новой группы странствующих проповедников, сторонников бедности и аскезы, во главе с кастильцем по имени Доминик де Гусман. Эта группа вскоре превратится в доминиканцев. Усилия, казалось, приносили плоды, и сорняки как будто оставались под контролем вплоть до 1208 года.

В январе был убит папский легат. Неизвестно, был ли в этом замешан граф Тулузский, уже имевший разногласия с папством по поводу помощи в подавлении ереси, но он определенно не расстроился. Папа попросил короля Филиппа II Августа вмешаться, но тот отказался. Тогда Иннокентий нашел других заинтересованных – дворян с севера, которые сочли за счастье сокрушить врагов Христа, а также расширить свои владения на юге путем завоеваний. Духовное и материальное всегда шли рука об руку. Армия двинулась на юг. Одной из первых остановок был Безье. Настало время сбора урожая. Пришло время выжигать сорняки.

Война против катаров, или альбигойцев, продолжалась с 1208 по 1229 год. В разгар похода Иннокентий созвал большой церковный собор, который должен был состояться в Латеранском дворце в Риме в ноябре 1215 года. Прибыло невиданное множество людей – епископы, архиепископы, кардиналы, монахи, аббаты, представители королей Франции, Венгрии, Иерусалима, Арагона и Кипра, а также императоры Германии и Константинополя. Были здесь и те, кто возглавлял священную войну на юге Франции. К концу месяца собором был провозглашен 71 канон, признанный всеми.

Первый канон начинается с утверждения «веры», но fides на латыни означает не столько веру, сколько верность. В нем декларируется учение о Троице, человеческой природе Иисуса и важности жертвы. Затем говорится: «Существует одна вселенская церковь верующих, вне которой нет абсолютно никакого спасения». Однако эта церковь открыта для всех, заверял совет публику. Крещение позволяет любому войти в нее, а покаяние возвращает в общину любого, кто от нее откололся. Остальные каноны подчеркивали и разъясняли это утверждение, противопоставляя ортодоксию катарам, упрекая священников, чей небрежный надзор позволил процветать ереси, и оправдывая насилие в отношении инакомыслящих. Затем все доктрины совершают полный круг и в качестве окончательного постановления собора повторяются в завершающем Каноне 71.

Канон 1 определил сообщество, и теперь это объединенное сообщество смотрело вовне. Канон 71 – это призыв к священной войне, новой экспедиции в Святую землю. Собор призывает всех добрых христиан покаяться в своих грехах, вернуть церкви свой fidem («веру») и нанести удар врагам Божьим. Бог дарует победу своим очиcтившимся последователям, но «тем, кто отказывается предоставлять поддержку [помогать священной войне]… Апостольский Престол решительно и торжественно заявляет, что призовет их к ответу в последний день перед лицом судьи страшного суда».

Иннокентий III и совет напоминали своей пастве, что пшеница выросла вместе с плевелами и пришла пора сбора урожая. Времени было мало. Первую партию сорняков сожгли в Константинополе, затем в Безье. Следующим и последним городом, готовым к жатве и к огню, должен был стать Иерусалим.