Несчастная моя колыбельная, скрежещущая звуками, – всего лишь сырье, из которого можно было бы что-нибудь соорудить. Предполагалось, что мама прочитает это сама, отвергнет и при помощи собственных мыслей, на основе прочитанного или без всякой связи с ним – разовьет, согреет чувством, под контролем ребенка не раз еще изменит и приспособит к ситуации, оденет в понятные слова и доступный ритм, а если понадобится – добавит рифму. Это мне не под силу.

Колыбельная – сырье, а сам я – полуфабрикат, холостяк, который ни одного месяца не провел в честных трудах у колыбели, а с малышами общался только время от времени, в связи с Kinderkrankheiten[112].

А Вы что сделали? Прочитали этот длинный текст из книги ребенку – как есть, ничего не объясняя, средь бела дня. Ребенок сдал экзамен на терпение и хорошее воспитание – тактично выслушал аж половину и только потом начал вертеться. Его триумф, наше позорное поражение.

А как Вы думаете? Критика малышки, блестящая в своей простоте и своем лаконизме, – резка, сокрушительна и, к сожалению, справедлива.

Вы ее спрашиваете: «Что я тебе читала?» А она: «Книску». Вы: «Что в этой книжке было?» Она: «Буковки».

Именно так я бы выразился о безнадежном графомане: не поэзия, не художественность, а – буковки. Даже не пустые, мертвые слова, а именно буковки. Разные взбучки получал я от разных рецензентов, но так меня унизили впервые за сорок лет литературной службы и карьеры. Не колыбельная, а буковки. Поражение мое – как автора, ваше – как режиссера и декламатора.

А заслуга Дануси – что из этого убожества она извлекла не жемчужины, которых там не было, но все же нечто для себя полезное. Она-то поступила правильно, а мы – нет.

Если бы Вы прочитали это вечером, может, она бы заснула на середине и это меня спасло бы (все-таки колыбельная), а так – начала вертеться; это хуже, чем когда тебя освистают на премьере в Большом театре или в Национальном.

Дануся презрительно отвергла то, о чем шла речь в колыбельной: ручка правая и левая; потому что слишком рано, потому что пока не нужно, потому что ей еще не говорили: «Подай дяде правую ручку, некрасиво подавать левую» (почему?).

Ее пока не интересует иерархия ручек и пальчиков и их характеристики: указательный, безымянный… Если Данусю расспросить об услышанном, она, возможно, вспомнит разве что «баю-бай» и «дзынь-дзынь».

Вот именно. Именно! Вы пишете: «Я с ребенком говорю полными фразами, давая ясные ответы на каждый вопрос; никаких уменьшительных или искаженных слов вроде „топ-топ“ она не знает».

Это причиняет мне боль, поэтому отвечу резко; знаю, что старомоден, но иначе не могу.

Не следует ребенку давать ответ на каждый вопрос, потому что ответ не будет «ясным», а скорее темным, – это раз; и я намерен отстаивать «искаженные» слова – два. Сначала гаммы – и лишь потом серенада. Чем «топ-топ» хуже «прогулки» или «гуляния»? Почему не «буль-буль», а «молоко, напиток, продукт выделения из грудных желез коровы, жидкость, состоящая из белка, жиров, соли, углеводов»? Легкое, прозрачное, понятное и столь же достойное «буль-буль»: оно не менее позитивно, не меньше содержит калорий и витаминов для ребенка, это коровье «буль-буль» – молоко; и свежее, богатое кислородом и свободой «топ-топ» – прогулка.

Ребенок сам перерастет словесный примитив, а если отвергнет пренебрежительно, то только потому, что взрослые жестоко, неумно и обидно унижают, оскорбляют его, не разумея детства. Маленький – дурачок и говорит смешно. Да нет: он разумный, а говорит пока просто неумело.

Пользуемся ли мы, инфантильные взрослые, словами «топ-топ» и «буль-буль»? И говорим, и дурацкие прогулки (военные) практикуем, и поддельное (правда, уже не «буль-буль», а молоко) продаем. Станет ли мир и люди прекрасны от того, что мы им в раннем детстве будем говорить не «фу», а: «Как вы некрасиво играете и поступаете»?

Бывает, что мать, заставляя есть, скажет «супчик» (или «молочко»), тогда как для ребенка это отвратительный «супец». Спать ли мать укладывает, «баю-бай» ли, – не важно; дело только в том, чтобы не было насилия – ласкового ли, угрюмого ли, пускай даже уменьшительно-ласкательного. Не слова раздражают и сердят, а фальшь, уловки, скрывающийся под маской любви деспотизм…

Любит ли ребенок рифмы или нет, не знаю. Но знаю, что он умеет изображать радость, когда ему скучно и не по душе. Ради всеобщего спокойствия, по принуждению. Взрослые требуют, чтобы ему нравилось то, что они считают веселым и милым: сказки, представления, парады, маскарады и выступления перед гостями. Так прививают и лелеют ложные амбиции и снобизм, извращают и развращают.

Может, в этом есть определенный прагматизм – заранее, методично и постепенно приучать ребенка к лицемерию жизни; но это нехорошо…

Я разболтался. Ставлю точку. Опасаюсь, что наврежу уже не только себе, но и изданию, которое щедро предоставило свои страницы моим «буковкам».

Ты – маленькая Данутка, я – старый хрыч. Я тебя люблю, и я тебе благодарен. А у твоей мамочки прошу прощения, но иначе я не умею.